Камера длиной десять шагов в длину и шесть – в ширину. В камере четыре светильника, до которых невозможно допрыгнуть, даже если делать это с топчана, раковины и унитаза. Пол и стены очень гладкие и теплые, серого цвета. Потолок тоже серый, но до него тоже нельзя дотянуться. В серой двери есть маленькое окошко, в которое раз в день просовывают миску с едой. Больше нигде ничего нет.
Cначала он просто лежал, потом долго мерил камеру шагами. Когда тишина стала невыносимой, он открыл кран. Вода текла минут пять, а может полчаса, а потом опять стало тихо. Он лежал на спине и рассматривал светильники, который не выключались даже ночью, если ночь вообще существует. Когда глаза начинали болеть, он ложился лицом в подушку.
Его не били – но к нему и никто не приходил. На него не кричали – но с ним никто и не разговаривал. Он мог делать все, что угодно – но ему нечего было делать. Он лежал, закрыв глаза, и вспоминал стихи, которые учил в детстве. Он смог вспомнить только два четверостишия. Он пытался вспомнить людей, с которыми был знаком, но всплывающие имена никак не были связаны со всплывающими лицами. Он даже начал петь – но звук собственного голоса показался незнакомым и напугал его.
Лежать на гладком сером топчане было невозможно, и он ложился на пол. На полу было жестко и пахло пылью. Он пытался делать какие-нибудь физические упражнения, но почти сразу начинал задыхаться, и совсем выбивался из сил, после чего опирался на стену голой спиной, и смотрел, как по груди стекают капельки пота.
Большую часть времени он сидел в оцепенении, глядя перед собой. Иногда, выходя из забытья, он вставал, держась руками за стенку, и пробовал поговорить с человеком, приносящим ему еду. Человек молчал. Тогда он решил не отдавать пустую миску – в следующий раз еду не принесли. Когда, наконец, чувство голода притупилось, и ему все стало безразлично, он сам вернул миску. Еду принесли только на другой день, и его затошнило от запаха, хотя это была все та же серая каша.
Он сидел в углу, лицом к стене, и старался заплакать. Слез не было. Он лихорадочно трогал гладкую стену, мечтая о том, чтобы она рухнула, и его завалило. Он уже был готов откусить собственный язык, когда увидел трещину.
Это была тонкая, извилистая трещина, начинающаяся прямо от пола, и идущая вверх. Совсем небольшая трещина – чуть длиннее среднего пальца на его правой руке. Очень узкая трещина – он не мог просунуть туда даже кончик ногтя, но это была трещина!
Он сидел у стены, держа ладонь на этой трещине, и чувствуя невыразимую радость. Он рассказал ей, как у него дела, описал свою жену, вспомнил пять четверостиший, и прочитал их на разные лады и с разным выражением. Он говорил и говорил, пока его не сморил сон. Проснувшись утром, он кинулся к стене, и поцеловал трещину потрескавшимися губами. Когда принесли еду, он попытался покормить трещинку кашей. Потом он решил, что трещина похожа на змею, и предложил придумать ей имя.
Он назвал ее Ленточкой. Ленточка слушала его рассказы про море и про небо, он пел Ленточке все песни, что смог вспомнить, и даже придумал для нее колыбельную. Правда, каждый вечер он пел ее на разный мотив и с разными словами, но он знал, что Ленточка счастлива, и ей лучше спится после его песен. Он просил ее спать побольше, потому что слышал, что во сне все растут. Ему очень хотелось, чтобы она стала большой и сильной.
Когда он охрип настолько, что больше не смог петь колыбельные, он вдруг вспомнил сказку. Самую настоящую сказку, из тех, что рассказывают детям. Это была очень длинная сказка, и он рассказывал ее очень долго, так долго, что заснул сам, пообещав рассказать окончание завтра утром.
Проснувшись утром, он привычно сел в углу камеры, и не нашел своей Ленточки. Ее не было. Сначала он решил, что она ушла от него. Потом он подумал, что она никогда бы так с ним не поступила, значит – их разлучили. Конечно, совершенно точно, это была другая камера! Его перенесли ночью. Подмешали в кашу снотворного, и теперь Ленточка совсем одна. Никто не расскажет, чем кончилась сказка, и больше никто не будет петь колыбельных. Он попытался спеть очень-очень громко, чтобы даже через стену она смогла его услышать – ведь может же она быть в соседней камере, правда?
Он пел долго и громко, а потом, захлебываясь слезами, пытался закончить сказку, но вдруг понял, что она его не слышит. Его никто не слышит. Он сел в угол камеры, так же, как садился обычно, когда разговаривал с Ленточкой, и умер.