овидий и смерть



Nec sine te, nec tecum

vivere possum.

Какая разница, чума это была, или лихорадка из Конго. Мертвых не вскрывали, выздоравливающих не было. Город закрыли, и на улицах мелькали лишь мародеры, да люди в защитных костюмах, уничтожающие трупы. Продукты выдавали по карточкам, и никто не работал. Просто не выходили, а угроза увольнения казалось самым легким, что может случиться с миллионом цепляющихся за жизнь людей, запертых в зачумленном городе.

Анна целыми днями вязала, отлучаясь лишь за продуктами. Сначала я пытался взять себя в руки, вести осмысленное существование, или убедить себя, что существование осмыслено, но на улицах валялись трупы, дома сжигались, а Анна вязала уже четвертый шарф. Я пробовал собрать у себя друзей, но один успел уехать, двое умерли, еще один ушел работать в похоронную команду, а последнего не отпустила жена. Анна сказала, что это к лучшему. Я не стал спорить – она всегда знала, как выживать.

Я бродил из комнаты в комнату, тщетно высматривая на улице людей, и надеялся, что зазвонит телефон. Сам я смертельно боялся набрать номер, и ничего не мог поделать с этим страхом. Раз за разом подходил к черному жуку на столе, и чувствовал, как немеют пальцы, а в мозгу рождается обреченная уверенность, что трубку не возьмут, или чужой голос скажет, что все умерли. Тогда я вернусь к Анне, скажу, что их больше нет, она поднимет глаза, ее чуткие пальцы на секунду перестанут ласкать спицы, а потом она опять заговорит о погоде.

Погода была все та же – я перестал различать дни и запах смерти над домами. Зато начали возвращаться воспоминания и вопросы. Сотни тысяч вопросов. Получение дипломов, престижная работа, дорогая машина – вон сколько трупов, и никого рядом. Столько лет учились – а спастись не можем. Не хлебом единым, а ведь умирают, как птицы в бензине. Не старухи, сутки проводящие в церкви, не пролетарии, пьющие водку без перерыва, а интеллигенция, хвалена гордость нации.

Анна поклялась, что мы – выживем. Она делала все, что могла – дезинфицировала руки, протирала раствором полы и окна, носила на улице повязку, а я лишь вспоминал. Мой двоюродный брат, умирая, читал Бодлера: «Я люблю тебя так, как ночной небосвод». Когда придет моя очередь, я буду читать Овидия, я всегда был Овидием, но вспомнил об этом лишь тогда, когда Смерть. Но ведь не она дала мне это имя. И я вспомнил, кто. Всегда было легче не знать об этом, но сейчас все не так. И я начал возвращать Юлию. Черточка за черточкой, улыбка, тело, глаза и слова, пусть жестокие. Никогда не забывал этого, но вспомнил сейчас – из-за имени, которым она называла меня.

День за днем я добирался до этого, с упорством мусорщика копался в своей свалке памяти, и Анна смотрела на меня с тревогой. Но это случилось, должно было случиться, именно тогда, когда я был свободен, без Анны. Я поднял трубку, услышал голос, и ни на секунду не удивился. Моя Юлия вернулась после стольких лет молчания.

- Знаешь, Овидий, мама умерла.

- Юлия, Юлия, - шептал я, обнимая трубку.

-Пожалуйста, Овидий.

-Да, Юлия, да.

Трубка замолчала, а у меня в груди словно что-то потухло. Я надеялся только на одно – что когда я увижу Юлию, все вернется, но в дверях я столкнулся с Анной. В одной руке она держала сетку с продуктами, а в другой – мешочек с вязанием. Я бросился к ее ногам, и обнял колени:

- Аня, пожалуйста, умоляю, прости меня. Там моя Юлия, понимаешь? Я должен быть там.

Анна отвернулась. Она молчала, а я с тревогой считал секунды – а если Юлия не дождется меня? Но она не выдержала, и, все-таки, после бесконечной паузы проговорила:

- Что же ты не женился на ней?

- Анечка, маленькая, я живу с тобой, люблю тебя, ты – моя, а она – она другая. Словами сказать не могу, только сердцем. Она просто была, а я с нею быть не мог. И с собой поделать ничего не мог. Отпусти меня, Анечка, не мучай.

Она опустила сумки, и подошла к окну.

- Разве я могу тебе запретить?

- Можешь. Но я все равно уйду. Не мучай меня, Анечка, пожалей.

-Убирайся прочь, - наконец сказала она.

-Ты ненавидишь меня, - выкрикнул я с облегчением. - Да, Анечка, да. Давай, делай. Я не стою тебя, это не мое место. Жил с тобой, но пусть лучше умру с нею. С ней легко умирать, с ней так здорово умирать. А ты – выживай за всех нас.

Она больше не держала меня, она больше никогда меня не удержит. Как чудесно всплывают забытые вещи. Я бежал по пустым улицам, прямо в мертвый район города, но Юлия жива, и Юлия живет там. Я распахнул знакомую дверь, и Юлия, моя Юлия в белом платье, сказала, улыбнувшись так же, как и сто лет назад:

- Здравствуй, Овидий.

- Ты помнишь?

- Но ведь ничего не изменилось.

Она улыбалась, глядя на меня, и я чувствовал, что таю от счастья.

- О, Овидий, мне столько нужно тебе рассказать. У меня куча новых платьев, и недавно я купила себе том Монтеня. Еще расцвели фиалки, а на кухне у меня живет ежик, очень хороший и воспитанный, он отзывается на «Пушок». Пойдем же скорее!

Мы загорали во дворе, на одеялах, и моя рука лежала у нее на бедре. Потом Юлия читала вслух стихи, а ежик заснул на моих коленях, мы готовили мясо по-французски, а вечером я зажег свечи. Юлия надела вечернее платье, и бросала в меня фиалками. Свечи догорели, и ее смех рассыпался колокольчиком. Такие, как она, не умирают. Они просто уходят, и поэтому с ними так хорошо умирать.

Я проснулся в пустом доме. Сегодня Анна обо всем узнает: что у нас уже два месяца отключен телефон, что дом, где жила Юлия, сожжен, что сама Юлия исчезла без следа, оставив лишь томик Овидия, что всю жизнь я с кем-то жил и не жил, но лица разглядеть не могу, и что я – умер. Анна, запомни, я – умер.

20.07.1999


Комментарии

Grammar nazi 31 июля 2009г.
"Nec sine te, nec terum vivere possum."

Не "terum", а "tecum". Показываете читателям, что латинский язык знаете, так хоть ошибок не делайте. ;-)


Имя
Комментарий

© Инна Хмель