Часть 2. Обживать город



«…потому что истинная свобода – это не то, что ты строишь или завоевываешь. Это то, что ты откапываешь, достаешь из самых глубин своей сущности. То, что ты возвращаешь. И сделав это хоть один раз, ты больше не сможешь вернуться…»

Инек проснулся. Ничего не было. Он не был уверен, было ли что-то до этого, но сейчас не было ничего. Он открыл глаза и поднес руку к лицу, рассматривая ладони в розоватом свете восходящего солнца. Привычных повязок не было. Не было и кровавых ран – просто почти зажившие руки. Он рывком сел и огляделся: в хижине было полно песка, а все его вещи были там же, где он их и бросил. На дне канистры осталось немного воды. Он оглянулся в поисках чашки, не нашел, и сделал глоток прямо из канистры. По вкусу вода была свежей.

Инек поднялся на ноги и потянулся. Он чувствовал себя свежим и отдохнувшим: спина не болела, глаза не слезились, даже потрескавшиеся губы зажили. Невольно улыбнувшись, он вышел из хижины. По барханам гулял ветер. Взяв опустевшую канистру, Инек направился к оазису.

Первое, на что он обратил внимание, когда вошел в зеленую прохладу – это непривычный шум. Люди ходили, разговаривали, что-то делали, и среди них не было ни одного знакомого лица. Что-то было не так – странное ощущение начало подниматься откуда-то из живота. Инек замер, оглядываясь, и вдруг осознал, что все смотрят на него.

- А ты откуда взялся? – вперед вышел высокий мужчина с окладистой бородой.

- Я…, - Инек растерялся, глядя в незнакомые лица. – Я оттуда пришел, - он сделал неопределенный жест рукой. – Арбен.

- Там нет домов! – отозвался мужчина.

- Там нет воды! – добавил кто-то.

- А попал ты туда как?

Люди с разных сторон заговорили одновременно, и он не знал, как и кому отвечать. Это был какой-то неправильный мир. Здесь все было не так. Те, кого помнил Инек, были совсем другими, и не было разницы, серк это или человек. А эти люди говорили, двигались, пахли - и они были только людьми. Просто людьми.

- Здесь есть девушка, Таис? – спросил Инек в никуда.

- Ты за бабой, что ли, прошел через всю пустыню? – мужчина с бородой хихикнул. Смех у него оказался каким-то режущим.

Инек оглянулся. Кажется, народу прибавилось. На него смотрели, как на диковинку. За спиной была только пустыня, и уже поднявшееся солнце палило все сильнее. Инек медленно поставил канистру на утоптанную землю и посмотрел на свои зажившие руки.

- Дайте нож, - хрипло попросил он.

- Чего?

- Пожалуйста, дайте нож, - он не мог оторвать взгляда от собственных рук.

- Ну, держи, - насмешливо проговорил толстяк с сальными волосами, и протянул нож с обмотанной кусочком кожи рукояткой.

Инек неловко взял нож, а потом быстро и резко резанул ладонь. Брызнула кровь, и кто-то из женщин ахнул.

Было больно. Инек смотрел, как капает кровь, ждал, но ничего не происходило. Было просто больно.

- Да ты совсем псих, - толстяк сплюнул и осторожно забрал у него нож.

Кровь продолжала капать.

- Его надо перевязать, - проговорил кто-то из женщин.

- И куда мы его денем?

- Приедут торговцы – отправим с ними, - женщина не успокаивалась. – Зачем нам лишние проблемы?

Бородач пожал плечами.

- Дело ваше. Кормить его кто будет?

- Пусть мама его перевяжет. И у нас пока есть место, - услышав мальчишеский голос, Инек, наконец, поднял голову.

- Будет подарочек твоей маме, - хмыкнул кто-то.

Переговариваясь, люди начали потихоньку расходиться, и рядом с Инеком остался только загорелый до черноты мальчишка да мужчина с бородой.

- Ладно, веди его к Юлианне, - бородатый сплюнул. – И приглядывайте там за ним. Я тоже… послежу.

Мальчонка проводил говорившего взглядом, и повернулся к Инеку.

- Меня называют Ляпа. А моя мама – врач! – с гордостью добавил он. – Она тебе поможет.

- Это вряд ли, - тихо ответил Инек, машинально поднимая канистру и следуя за своим проводником.

- Мы с мамой всегда приезжаем на сбор листьев, - объяснял Ляпа, косясь на Инека. – Всем спокойнее, когда в оазисе есть врач.

- Сбор листьев уже начался? – Инек напряженно вспоминал, что именно он знает про время сбора.

- Да, потому все работают, и им не до тебя. Ты не сердись, они все хорошие, просто дело у них такое. Все хотят получить наш оазис, даже как-то от разбойников приходилось отбиваться. Тебе еще повезло, что ты не на закате пришел – а то те, кто охраняют уже собранное, могли бы тебя пристрелить… А потом моя мама все равно бы тебя лечила…

Инек смотрел по сторонам, пытаясь увидеть хоть что-то знакомое, но все было не так. Дома выглядели капитальными постройками, а не теми легкими хижинами, в которых он жил раньше. Было много грядок и заборов, люди были вооружены и напряжены, и все занимались делом: кто-то копался в земле, а большая часть сидела на верхушках деревьев и срезала молодые листочки с самых верхних веточек.

- Удивительный год, - трещал Ляпа. – Чай вкуснючий получается.

- Да, - эхом отозвался Инек. – Удивительный год.

- А ты собирал когда-нибудь чай?

Инек закрыл глаза, вспоминая это ощущение: сидя на самой верхушке срывать два сильно пахнущих упругих листочка.

- Я пробовал, - коротко ответил он.

- Правда же, наш чай – лучший в мире?

- Правда, - эхом отозвался его попутчик, и вздрогнул: так ясно ему вспомнилась Таис, протягивающая глиняную чашку с сиреневым напитком. – А зачем лезть так высоко?

- Потому что самые нежные листья – наверху, - Ляпа говорил с ним как с ребенком, не знающим простейших вещей. – А говоришь, собирал… Дерево интенсивно растет лишь две-три недели в году – сразу после первого сезона дождей. Вот эти листья мы и собираем. Ночью, когда в пустыне холодно, они сушатся, потом мы их упаковываем в мешки и продаем приезжающим сюда торговцам. Иногда меняем на товары.

Они незаметно подошли к домику, гордо именуемому «больницей». На деле это была довольно ветхая постройка, окруженная старыми чайными деревьями и парой чахлых клумб.

- Мама, я привел больного!

- Ляпа? Кто, что? – в дверях показалась встревоженная женщина и растерянно уставилась на Инека.

- Ты откуда? – с подозрением спросила она.

Инек беспомощно развел руками.

- Так получилось.

- И с рукой тоже так получилось? – она покачала головой. – Заходи.

- Спасибо.

Инек прошел в небольшую чистенькую комнату. Ляпа, что-то жуя, остался снаружи. Женщина доставала бинты и антисептик.

- А зовут тебя как?

- Инек Арден. Доктор иноземной археологии.

- Ого! Так ты город тот искал? Ну, тогда понятно…

- Да, - ответил Инек, протягивая ей руку, и пытаясь справиться с дыханием.

- И что? – вежливо осведомилась она.

- Ничего, - ответил Инек, глядя в окно. – Ничего.

- Меня зовут Юлианна, - она посмотрела на его перевязанную руку, явно любуясь своей работой.

- Очень приятно, - он направился к выходу.

- Доктор Арден! – он остановился, не оборачиваясь. – Вам есть куда пойти? Вы сегодня ели?

- Нет. Нет.

- Больных нет, - она замялась. - Вы можете остаться здесь до приезда торговцев. А они отвезут вас в город.

- Спасибо, - ответил Инек, поворачиваясь и, наконец, глядя в глаза женщине.

- Я могу поговорить с Кори. Это он здесь всем заправляет, - неуверенно продолжила она. – Сейчас самый сезон. Нам нужны рабочие руки.

Инек посмотрел на свои руки.

- Конечно, - сказал он.

«…мир полон вещей, которые нравятся и которые хочется получить. Но однажды ткань бытия рвется, и ты можешь увидеть разницу – между тем, чего тебе хочется, и тем, что тебе по- настоящему нужно. И если у тебя хватает мужества, то твоя последующая жизнь будет освобождением и избавлением от лишнего, только ради того, чтобы бросить всю свою силу и внимание на то, без чего ты умрешь. Если ты сможешь пройти через это – ты сможешь пройти через все».

Работу начинали посреди ночи, когда две луны были уже высоко. Днем, в самую жару, все отдыхали, на закате снова выходили работать, а потом делали еще один перерыв, дожидаясь восхода второй луны, которая приносила достаточно света. Листочки собирали руками и складывали в небольшие корзины за спиной. Когда корзина заполнялась, ее спускали на веревках на землю, и тут же привязывали следующую, чтобы сборщик не лазил туда-сюда и не терял времени и сил.

Инеку нравилась эта работа. Он залазил так высоко, как мог, и, быстрыми движениями собирая ароматные листочки, никак не мог налюбоваться открывающимися видами. Он заполнял корзину за корзиной, не замечая, как одобрительно кивает Кори, и не думал ни о чем, кроме мягкой упругости молодых листочков под пальцами. Порез на руке заживал медленно, но боли уже не чувствовалось. Почти ничего не чувствовалось. В перерывах он спускался с дерева, кивал людям, тут же забывая их лица, и брел к больнице, временно ставшей его домом.

Инек познакомился с несколькими сборщиками, но так и не смог найти, о чем с ними говорить. Впрочем, он тоже не был им интересен. Уже через день люди перестали на него обращать внимание, и он был рад этому, потому что обращать внимание на них было слишком тяжелым и бессмысленным. Только Юлианна, у которой он жил, вынуждала его подыскивать какие-то слова и даже выстраивать фразы. Он знал, что мог молчать и просто уходить – но он раз за разом заставлял себя хотя бы отвечать ей.

Сначала Юлианна просто оставляла его паек на столе, а потом, посмотрев, что Инек даже не пытается разогреть себе еду и выложить ее на тарелку, начала все делать сама. Инек ел, благодарил ее, а потом ложился прямо на землю, прикрывшись одеялом, и ожидал, пока взойдет вторая луна, чтобы можно было продолжить работу.

Чаще всего Юлианна оставалась с ним – просто поболтать. Это было почти как тогда – но он помнил лишь ощущение, форму, и ничего знал о содержании. Была ночь, и был ветер, и она была близко. По-настоящему близко. Что-то вспыхивало обрывками, но он не мог определить, было ли это действительно, или его воспаленный разум просто пытается найти опору. Там были только страсть, ветер и безграничные пространства. А сейчас это было как незаживающая рана: пока не трогаешь – почти не больно.

Он рассказывал про Землю, свою жену, работу – и все это казалось каким-то нереальным, чужим, словно он пересказывает чей-то роман. Как-то раз он даже взял Юлианну с Ляпой, чтобы показать им раскопанный домик, который потихоньку начало заносить песком.

Юлианна поохала, оценив количество усилий, которые пришлось приложить Инеку, и еще больше удивилась, что жители оазиса не заметили его присутствия. Инек только жалко улыбнулся, и она больше ни о чем не спрашивала. Зато Ляпа все не мог успокоиться, и завалил Инека вопросами – про Аларан, про звездные перелеты, про раскопки и про Землю.

Сами они были потомками колонистов-землян и никогда не покидали Флору. Жизнь их подчинялась циклу роста чайных деревьев. Три-четыре недели в году они лихорадочно собирали листья, сушили их и ждали торговцев с деньгами. Потом часть населения отправлялась в город, где они и жили до следующего сбора урожая. Те, кто оставались сторожить оазис, закупали все необходимое чуть ли не на год вперед, после чего целыми днями возились на огороде, занимались каким-то ремеслом или просто бездельничали. Не смотря на запредельные цены на «вечную жизнь» ни у кого из этих людей не было средств даже на самое дешевое звездное путешествие, не говоря уже о том, чтобы добраться до Земли.

Они сидели под чайными деревьями, пили самый дорогой в обжитой людьми части вселенной напиток, смотрели, как восходят две луны, и не имели ни малейшего шанса вырваться. Ляпа грезил о звездах и больших кораблях, но его матери явно было неприятно все это слушать.

- Почему ты не хочешь его поддержать? – нерешительно спросил он у Юлианны, держа на весу жестяную кружку с сиреневой жидкостью.

- Потому что он не понимает, чего хочет. Да и ты вряд ли это понимаешь, - отозвалась она, пересчитывая упаковки с перевязочным материалом.

Он сделал глоток.

- Но я могу понять, как это – смотреть на звезды и знать, что никогда туда не попадешь. Не потому, что это невозможно вообще – а потому, что лично у тебя никогда не будет такой возможности… И что кто-то, кто ничуть не лучше тебя, там окажется, а ты всю жизнь будешь смотреть в один горизонт…

Она махнула рукой.

- Все в детстве мечтают. И почти все – о несбыточном. Все хотят быть космолетчиками или великими музыкантами, учеными, модными ведущими. Никто не захочет быть сборщиком листьев или официантом. Но откуда-то они ведь берутся…, - она грустно улыбнулась. – Я не хочу давать ему повод для несбыточных надежд или ожиданий.

- Но люди всегда будут надеяться. Даже зная, что это бесполезно.

- Именно, - отозвалась она. – И что, это когда-нибудь кого-нибудь сделало счастливым? Вот ты, богатый образованный человек с Земли. И ты не просто мечтал. Ты, наверняка, сумел осуществить какие-то из своих надежд. Теперь ты счастлив?

Инек запнулся.

- Я никогда, - с трудом подбирая слова, начал он, - не просил и не искал счастья. Это никогда не было важным. По сравнению… с другим.

Она выпрямилась, выключая компьютер.

- Тебе, в самом деле, стало от этого лучше?

И ответ застрял у него в горле.

Лучше? Если бы я мог… если бы я только мог вспомнить, что это было, но все, что осталось – это то, как она опускала свою прохладную руку мне на лоб. И сейчас мне нужно где-то взять мужество признать, что все кончено и ничего не вернешь. Мужество признать, что какая-то часть навсегда осталась там, и ее тоже не вернешь. Я ничего не могу сделать, ничего не могу изменить, я даже вспомнить не могу ничего!

Все-таки, ничего нет.

Инек закрыл глаза.

«… три вопроса будут необходимыми и достаточными. И еще честность, конечно. Предельная, глубинная честность, когда ты отвечаешь на эти вопросы. Если ты все сделаешь с максимальной отдачей, другие вопросы тебе не понадобятся. Спроси себя. Спроси, и ответь. Чего ты хочешь? Почему ты этого хочешь? Сколько ты готов за это заплатить? Просто наберись мужества ответить. И начинай платить свою цену…».

Торговцы появились внезапно. Инек, занятый сбором листьев, сначала услышал лишь шум двигателей, и лишь позже, как волной, его накрыло голосами – обеспокоенными, спорящими, что-то доказывающими.

- Инек! – Ляпа искал его, бродя между деревьями.

На мгновение Инек подумал, что мог бы вообще не отзываться, и его бы не нашли, и торговцы бы уехали без него, а он… он остался бы смотреть в горизонт, каждое мгновение осознавая себя обузой.

- Ляпа, я здесь. Уже спускаюсь. Разве они не рано в этом году?

- Самое время, - с легким удивлением отозвался мальчик. – Ты что, не смотрел на стволы? Рост замедлился, еще пара дней, и все – листья уже нельзя будет собирать. Потом еще приедут несколько опоздавших, те, кто берут листья низкого качества, но вот с ними тебе точно уезжать не стоит. А сейчас приехали наши знакомые, мы с ними давно работаем, так что…

- Мне нужно уезжать, - закончил Инек, высыпая содержание своей корзинки на весы и просовывая карточку в узкую щель. На запыленном экране весов высветилась сумма, добавленная на его счет, и общая сумма. С этой суммы каждый день списывалась цена аренды инструментов и пайка, и конечный результат выглядел смешно даже для Инека.

- Тебе там будет лучше, - Ляпа словно пытался его утешить. - У нас здесь совсем скучно станет через пару дней, и мы тоже уедем в город.

У Инека мелькнуло, что он мог бы уехать с Юлианной и Ляпой, но тут же себя одернул. Они не обязаны с ним возиться, и, видимо, у Юлианны достаточно причин отправить его раньше и совсем не туда, куда поедут они. Потому что я плохо на него влияю – мелькнула еще одна коварная мысль, и Инек затряс головой, словно пытаясь от нее избавиться.

Он замедлил шаг, переводя дыхание.

- Куда идти?

- А ты не хочешь забрать свои вещи? – удивился Ляпа.

- Документы – со мной. А вещи… разве у меня что-то есть?

До торговцев они дошли молча.

На неком подобии площадки у въезда в оазис было непривычно людно и шумно. Кори стоял у мешков с высушенными листьями, размахивал руками и яростно что-то доказывал неподвижным серкам. Серки в светлых развевающихся одеждах лишь время от времени переглядывались, контрастируя с громко переговаривающимися людьми.

- Инек! – откуда-то из толпы вынырнула Юлианна. – Пойдем, я познакомлю тебя в госпожой О Ди На.

Инек, так и не научившийся различать пол серков, благодарно кивнул за эту подсказку. Юлианна, продолжая тянуть за рукав, подвела его к высокому созданию в потрепанном балахоне.

- Госпожа? Доктор Инек Арден.

Госпожа О Ди На лишь чуть скосила глаза, но не шевельнулась. Инек кивнул, и замер.

- Ладно, - прошипела она, когда Инек уже почувствовал, что от жары по щекам скатываются капли пота. – Я возьму тебя. Грузи. Синий вездеход, - она неопределенным движением указала на мешки за своей спиной.

Инек молча повернулся к мешкам.

Серк и женщина смотрели ему в спину.

- Он хороший, - неуверенно произнесла Юлианна. – Возможно, ты чем-то поможешь ему…

- Чем-то? Возможно, - шипяще отозвалась О Ди На, - но зачем это ему? И зачем это мне?

- Но…

Серк натянула светлое покрывало на лысую голову.

- Знаешь, почему нас, серков, считают бессердечными? Мы ничего не сделаем, пока не услышим четкую однозначную просьбу.

Юлианна лишь вздохнула.

- Гордыня, - еле слышно бросила она.

- Чья? Что я не предложу – или что он не попросит?

К ним подошел уже насквозь мокрый от пота Инек и вопросительно посмотрел на Юлианну, уже открывшую рот.

- Если готово – то поехали, - О Ди На повернулась к вездеходу.

- Еще минуту, - отозвался Инек, вглядываясь в лицо Юлианны.

Серк проверяла крепления мешков, а Инек пытался понять, можно ли ему поцеловать Юлианну на прощание.

- Я написал бы, если ты…

Она схватила его за руку.

- Попроси ее! – выдохнула Юлианна. – Она никогда не предложит, но если ты попросишь – она не откажет.

- О чем? – растерялся он.

Торговля уже была закончена. Кори и несколько мужчин перегружали оставшиеся мешки в вездеходы торговцев, люди потихоньку расходились, и только солнце казалось неподвижным.

- Ты окажешься в чужом городе, без денег и без работы. Инек, она – твой единственный шанс!

Инек слушал и не слышал. Вроде каждое слово по отдельности было совершенно понятно, это вообще были очень простые слова, он бы смог их повторить и даже запомнить – но вот какого-то общего смысла не было. Совсем.

- Конечно, - сказал Инек. - Если хочешь. Спасибо. За все.

Ему не хотелось ее целовать. Он направился к вездеходу, но она кинулась за ним и прямо в ладонь высыпала горсть лазурных шариков.

- Что это? – он подавил первый порыв встряхнуть руку.

- Это семена. Они у вас не приживутся, но все равно – они красивые. Все покупают листья, и никому не интересны семена. Пусть у тебя останется хоть что-то. Они ничего не стоят, поэтому у тебя их никто не заберет.

Инек смотрел на свою руку, а потом медленно сжал пальцы.

- Да, - невпопад ответил он.

Ехали молча, в самом конце колонны. Несколько раз у Инека мелькала мысль о том, что следует что-нибудь сказать, но он не мог придумать, с чего начать. О Ди На тоже молчала, глядя куда-то вверх. Инек невольно последовал ее примеру, и тут же забыл о своих намерениях. Вокруг было медленно гаснущее небо, и на горизонте вставала первая луна.

Впереди начали останавливаться вездеходы. О Ди На затормозила так резко, что Инек стукнулся лбом о стекло.

- Цел? – невыразительно осведомилась она.

- Спасибо, - невпопад ответил Инек, открывая дверь и выпрыгивая на песок. Стремительно холодало, но свет встающей луны был все ярче. О Ди На покопалась где-то в багаже, и, выудив оттуда пару одеял, сунула попутчику.

Он завернулся и сел прямо на остывающий песок, опираясь спиной о теплый бок вездехода. Стоящая перед ним О Ди На выудила откуда-то фляжку, отхлебнула, и молча протянула Инеку. Он взял скорее из вежливости. Сделал глоток, другой, и вдруг закашлялся, пытаясь продышать совершенно нелепую мысль, но эмоции все не отпускали. Держа в подрагивающей руке фляжку, Инек никак не мог прекратить смеяться.

О Ди На, не шевелясь, так и стояла перед ним. Инека же настолько распирало, что остановиться он уже не мог.

- Несколько тысяч лет назад, - наконец-то сумел выговорить он, - один великий полководец узнал о мудреце, который жил в громадном глиняном кувшине для оливкового масла. Он пришел к мудрецу и спросил, что он может сделать для такого мудрого человека. И тогда мудрец его попросил не загораживать солнце…

О Ди На не шевелилась. Инек уже перестал смеяться, и просто дышал, пытаясь себя вернуть в привычное состояние.

- Это было неожиданно, - вдруг сказал О Ди На.

- Прости, - сдавленно ответил он, глядя на луну.

- Неожиданно, - еще раз повторила О Ди На, словно пробуя это слово на вкус, и, после заметного колебания, неуклюже опустилась рядом. – Ты о чем-то хочешь меня попросить?

- Не хочу. Но я не знаю – может, я должен?

Какое-то время они сидели молча, слушая ветер, доносящий голоса других торговцев, а потом О Ди На снова отхлебнула.

- Мы, серки, вообще нервные…

Инек уставился на нее.

- Наша нервная система, в отличие от вашей, гораздо сильнее по возбуждению, и слабее по торможению. Чем мы моложе – тем быстрее мы реагируем. И наоборот – чем старше, тем неумолимей это теряем.

- Как и люди, - с некоторым недоумением отозвался собеседник.

- Нет! – отрезала О Ди На. – Не как люди. Вам вообще этого не понять. У вас есть благословение забыть. Вы лишь смутно помните, что когда-то все было проще, что вы были сильнее и быстрее. А мы обречены переживать это каждое мгновение – не память, а само ощущение тела – что нервный импульс движется по нейронам все медленнее, на нас лежит проклятие осознания того, насколько инертной становится наша нервная система. Люди говорят, что они получили бесценный жизненный опыт, и старость – нормальное состояние…

Инек лишь кивнул. Она не смотрела.

- У нас нет старости. В вашем понимании – нет. Мы не становимся морщинистыми, и у нас не дрожат руки. Просто все нервные процессы неумолимо замедляются. Знаешь, как умирают серки? Они не могут пошевелиться. Мы становимся инертными до предела, вкус или звук для нас все длится и длится, словно попавший в лабиринт, как эхо, но ничего из этого уже не доходит до переферии. Мы видим и слышим, но уже не можем пошевелить хвостом или пальцами на руках. Мертвая нервная система. То, что было рекой, становится сначала болотом, а потом совсем высыхает. Мы были такими быстрыми. По сравнению с вами – едва ли не богами – и вот, все заканчивается. Прямо на глазах. Неумолимо. И мы пытаемся первой половиной жизни компенсировать то, что произойдет во второй. И потому мы нервные, да.

Инек смотрел, слушал, и вдруг осознал, как медленно она говорит и двигается. Все, что она делала, давалось ей с усилиями. Болото…

- Наша нервная система тоже…

Она не дала договорить:

- Вы умираете куда более разнообразными способами.

- Вряд ли это преимущество.

О Ди На тяжело встала, и завернула крышечку фляжки.

- Право на смерть. Это величайшее преимущество. Вы счастливцы, что не понимаете этого. Мы тоже не понимаем, а когда это понимание приходит, оказывается, что уже слишком поздно…

- Ты умираешь?

- Мы все умираем, - отозвалась она, вынимая из вездехода толстый спальный мешок. – И никто из нас не властен над этой деградацией нервной системы. Вы умираете так разнообразно, и у вас столько путей к поиску бессмертия. А у нас только одна смерть – и один способ от нее уйти – и все мы в одинаковом тупике.

- Мы все остаемся с нашим правом на смерть – разве это не делает нас одинаковыми? Ты ведь об этом говорила?

- Да. И еще о ненависти. Представь – миллионы серков, и все они ненавидят свою нервную систему – то, что начинается как источник радости и силы, оборачивается смертью. Медленной слепотой. Медленной глухотой. Невозможностью сказать и шевельнуться…

Она долго устраивалась в своем спальнике, а Инек продолжал прижиматься спиной к уже почти остывшей машине. Потом стало так тихо, что он начал слышать свое дыхание, и на него вдруг накатило знакомое ощущение – счастья, погруженности. То самое, когда вокруг – тишина, небо, пространство, две луны. И она. Когда она была рядом, это возвращало удивительное чувство того, что все в мире так, как должно быть. На своих местах. И даже сейчас, когда она не была близко – переживание осталось.

- Спокойной ночи! – проговори Инек в никуда.

- Спокойной…

Долина Цветов показалась Инеку какой-то серой и пыльной. Он почему-то запомнил это место совершенно другим. Тогда, когда он только прибыл на Флору, все казалось волшебным, а сейчас в глаза бросались лишь дома из обожженного кирпича и лысые головы серков. Въехав в город, колонна вездеходов потихоньку распалась. О Ди На невозмутимо вела машину в центр. Инек ни о чем не спрашивал. Наконец она остановилась у магазина с небольшой запыленной витриной. Перед вездеходом плавно раскрылись ворота в подземный гараж, и машина медленно въехала внутрь. Инек вылез и огляделся.

- Можно?

Она лишь повела плечами.

Внутри магазина было полутемно и прохладно. На полках и на полу стояли большие короба с чаем. Несколько стеллажей были забиты чайной посудой. Инек сделал несколько кругов, все понюхал, что-то потрогал, и вот, когда он в очередной раз вернулся вниманием к стеллажам с посудой, он, наконец, увидел то, что его не отпускало: на верхней полке, в самом центре, стояла глиняная чашка с щербинкой. Инек повернулся к неслышно подошедшему серку:

- Я хотел бы получить здесь работу.

«…прошлое можно похоронить, но от него невозможно избавиться таким способом. Прошлое можно лишь отпустить, а чтобы это сделать, нужно сделать его легким, незначимым. Не нужно переставать об этом думать. Достаточно перестать переживать. Какими бы ни были обстоятельства – это закончилось тогда, когда ты перестал что-либо чувствовать по их поводу».

Каждое утро и каждый вечер для Инека начинались одинаково – с чаепития. Все остальное – уборка, заказы, обслуживание покупателей, поручения, счета – было лишь промежутком между этими двумя бесконечно долгими моментами, когда О Ди На тяжело опускалась в плетеное кресло, кивком приглашала Инека сесть напротив, и начинала царственно заваривать чай.

- Мы, серки, - степенно говорила она, вдыхая аромат сиреневого напитка, - вообще нервные.

- Я помню.

- Как я плакала, кричала и бегала по стенкам, когда мой урби (Инек уже выучил, что это слово обозначает старшего мужчину в клане, принявшего опеку над младшим) учил меня разбираться в чае. Я думала, что возненавижу все это на всю оставшуюся жизнь. Но погляди – столько оборотов солнца, и я уже не мыслю всю свою оставшуюся жизнь без хорошего чая. Что ты чувствуешь?

Инек отпил.

- «Вечная жизнь».

- Какого года сбор?

- Этого.

- Первый или второй?

- Первый.

- Второй. Легкая терпкость.

- Там нет терпкости, - вяло запротестовал Инек.

- Есть, - отрезала серк. – Ты просто не так пробуешь. Ты думаешь, что вкус – это то, что у тебя на языке, а потом и в желудке. На самом деле, вкус чая – это то, что приходит потом. После запаха, после цвета, после идеальной температуры, в которой начинается раскрытие, после всего того, что твои рецепторы сообщат твоему мозгу. Это то, что является твоим ответом, тем, что рождается внутри тебя, это предельная телесность, в которой ты находишься. И пока ты по-настоящему не пребываешь в своем теле – тебе этого не понять.

- Ты - серк. У вас все иначе. Странно слышать про пребывание в теле от тех, кто ненавидит свою нервную систему…

- Единственный способ хоть как-то пережить этот ужас – до последнего момента находиться в теле. Еще раз, - и она налила из другого чайника.

- Что я должен делать? – Инек привычно покосился на выщербленную чашку на верхней полке за стеклом.

- Будь здесь. В этом времени и месте, с этой чашкой чая. В себе самом. И сделай глоток частью себя. Осознай это. И посмотри, чем становится твое тело в этот момент, как, чем оно отвечает.

- Вы, серки, все-таки, нервные…, - отозвался Инек.

- Именно. Потому нам так трудно различать вкус. Знаешь, почему все торговцы и повара такие старые? Потому что сильная по возбуждению нервная система очень плохо реагирует на слабые сигналы. Фактически, мы их игнорируем. Чем мы старше и слабее – тем проще нам воспринимать. Вы счастливей нас, потому не вздумай мне проиграть в этом. Итак, глоток – и переживание.

Инек продолжал держать чашку на весу.

- Ты скоро умрешь?

Она хмыкнула.

- Я еще никогда не испытывала такого удовольствия от вкуса – он все длится и длится, бесконечно, кажется, я чувствую все, абсолютно все, и эта все растущая инертность нервной системы является непроходящим удовольствием – если не обращать внимание на то, что мне все труднее двигаться. Словно тот мир, что был скрыт, вдруг выходит из тьмы…

- Чтобы потом погаснуть в ней окончательно, - тихо закончил Инек.

- И всего-навсего, для этого нужна умирающая нервная система.

Инек сделал глоток и наполнил себя миром. Казалось, его тело – лишь интенция, и теперь она – повсюду.

- Ну, видишь, - удовлетворенно отозвалась собеседница, - все не так плохо. Что ты делал в оазисе?

Она раз за разом задавала этот вопрос, и он раз за разом не отвечал. В конце концов, это стало игрой – нелепой и бессмысленной.

Что ты там делал?

Что делал ты там?

Что там ты делал?

Он не мог сказать. Просто не мог. Раны были покрыты коркой, и он боялся тронуть, по-прежнему ожидая, что начнет кровоточить. Он так и не спросил о чашке с щербинкой на витрине. Иногда что-то всплывало – обрывками, случайностями, но он тут же старался забыть, и это получалось. Иногда.

- Все нарабатывается, - О Ди На все время это говорила. – Что бы ты ни делал, но усилие приносит результат.

- Но не всегда тот, на который рассчитываешь.

- Ну, это уже не в нашей власти. В нашей власти только найти новую дорогу, когда старая завела в тупик. И в нашей власти оставаться в тупике.

Инек лишь привычно пожал плечами. Ему нравилась и эта работа и это место, и он почти не чувствовал боли. Было прохладно, тихо, немноголюдно. Не было ожиданий, надежд и планов. Он просто переходил из одного эпизода жизни в другой. Нанизывал на нить сознания моменты времени – сейчас, сейчас, еще одно сейчас. Без прошлого, без будущего. Он делал работу, иногда вежливо споря о качестве чая, смотрел на чашку с щербинкой и разговаривал со своей хозяйкой. О Ди На жила одиноко, контакты с общиной не любила, и Инек так больше ни с кем из серков и не познакомился.

Она сказала, что ее дление заканчивается, и она совсем скоро перестанет быть временем, чтобы стать местом.

Инек не знал, что значит «совсем скоро», но каждый день ее движения становились все медленнее, а слова разбирать было все труднее. И это, по-прежнему, ничего не проясняло в том, что такое «совсем скоро», но оно, как и все остальное, оказалось совсем не таким, как думалось.

Ранним утром, пока было еще не слишком жарко, Инек вышел с ведром воды помыть витрину снаружи. Ему нравилось это дело - спокойные размеренные движения, лучи еще не жаркого солнца, запах мокрой пыли и пустой тротуар. Он работал, пока не заметил отражение в витрине. На него смотрела красивая пара – судя по одежде, не местные. Инек не хотел поворачиваться, но, спиной ощущая этот взгляд, он чувствовал, как что-то ломается, падает и осыпается безвозвратно. И если так скоро пришло время принимать удар – то время принимать удар. Инек обернулся.

- Инек, Инек Арден! Ты меня вообще помнишь? – и красивый мужчина сделал шаг навстречу.

- Вообще-то нет, - ответил Инек и тут же вспомнил.

На самом деле, забыть Чарльза было очень трудно. Он был богат, красив, известен, любим и убийственно обаятелен. Они вместе учились в университете, и, по какой-то совершенно необъяснимой причине, хорошо ладили. Чарльз, помнится, почему-то считал необходимым таскать Инека на вечеринки, где Инек раз за разом накуривался и лениво наблюдал, как девушки делили Чарльза, а он пытался угодить всем одновременно. После окончания университета до Инека доходили слухи о пяти браках своего приятеля и его блестящей карьере телеведущего.

И сейчас рядом с Чарльзом стояла изящная женщина в очень неподходящем для местного климата полупрозрачном фиолетовом платье. Она была слишком неприметной, чтобы быть телезвездой или моделью, но лицо ее показалось Инеку смутно знакомым.

- Инек, друг мой! – Чарльз кинулся обниматься. – Какого черта ты здесь делаешь?

- Витрину мою, - ответил Инек, выжимая тряпку. – А твои как дела?

- Мы приехали делать несколько передач о чае. Рисса большая любительница. Кстати, познакомься, моя жена – Ла Рисса.

Инек неловко вытер руки о фартук.

- Простите. Инек Арден.

- Ты разве не получил степень?

- Да вроде как.

- Значит, доктор, - удовлетворенно констатировал Чарльз. – И ты, значит, моешь здесь окна? Вместо того, чтобы искать город?

У Инека появилось чувство, что его ударили под дых.

- Понимаешь, - начал он, облизывая пересохшие губы…

Чарльз не дал ему закончить.

- Прекрасно понимаю. Думаю, нам нужно куда-нибудь пойти и отметить встречу. В этой дыре вообще где-нибудь наливают?

- Смотря, что ты имеешь в виду, - пробормотал Инек. – Но, Чарльз, я все равно до вечера работаю.

Чарльз несколько растерялся:

- Так ты действительно здесь работаешь?

- Ну, я же сказал.

- Подожди, а твоя работа в Университете археологии? А та дочка сенатора? – кажется, у Чарльза что-то щелкнуло.

- Инек? – в дверях появилась О Ди На. – Ты привел к нам покупателей?

- Ты продавец?!

- Я работаю здесь, Чарльз. И продавцом тоже, - подхватив ведро, Инек пошел сливать воду в подсобку.

Там, в полутьме и прохладе, он тихо съехал по стенке и попытался отдышаться. У него было ощущение, что он разваливается на куски, и оттуда, изнутри, что-то прорастает. Это же просто Чарльз. Просто вопросы. Просто жизнь. Почему же тебя так разрывает? Разве есть что-то, к чему ты был бы не готов?

Инек продолжал сидеть в подсобке, смотреть на руки и напоминать себе, что нужно дышать. Глубже, еще глубже, хоть бы эта металлическая клетка, в которой сжаты его легкие, была не такой тесной. Он сделает вдох, и встанет. Он сделает выдох и шагнет.

Когда Инек вышел из подсобки, обнаружилось, что Чарльз и его жена уже расположились за чайным столиком. О Ди На очень медленно, тяжелыми долгими движениями, разливала чай.

- Присоединишься?

Ее шипящий голос прозвучал как приказ. Он молча пошел за табуреткой.

Чарльз говорил. Его жена смотрела в чашку. О Ди На не слушала. Инек смотрел на жену Чарльза и пытался вспомнить, где он ее видел.

Словно почувствовав, она подняла голову и встретилась с ним взглядом.

- Где я мог тебя видеть?

- Где, где, - моментально вмешался Чарльз, - на обложке и в литературных обзорах.

- «Ветер на холмах»! – выпалил Инек. – Я просто влюбился в эту книгу!

- Да, - она опять смотрела в чашку. – Хорошая была книга.

- Почему «была»?

- Моя жена умница, правда? – опять заулыбался Чарльз.

Она бросила короткий взгляд на мужа, и снова уставилась в чашку.

- Ты приехал сюда из-за Аларана? – Чарльз окончательно переключился на Инека.

- Да.

(Он не хотел об этом говорить. Он же просто ненавидит об этом говорить!)

- И что с тобой случилось?

(Ужас в том, что ничего. Ничего не осталось.)

- Я жил в оазисе, где растет «Вечная жизнь». Там запретное место «арбен» рядом. Я раскопал несколько построек и…

(Зачем я все это говорю?)

- Ты что сделал? – Чарльз так дернулся, что затрясся столик. – Ты его нашел?

- Нашел что?

- Город!!! – Чарльз смотрел на него во все глаза. Даже Ла Рисса наконец перестала рассматривать содержимое своей чашки. О Ди На была неподвижна.

Инек вздохнул. Потом еще раз. Странно – оказалось, что уже не так больно.

- Я нашел остатки поселения, Чарльз. Там, где и планировал их найти.

- Ты нашел город! – заорал Чарльз. – Ты вообще соображаешь, что происходит? Завтра же поедем!

- Чарльз, послушай…

- Инек, ты тупой, гордый и самовлюбленный осел! Я, конечно, понимаю, что людей ты всегда недолюбливал, но дойти до того, чтобы скрывать свое открытие – это же какая-то высшая октава пошлости, друг мой!

Инек не мог ответить. Совсем.

Чарльз достал свернутый вчетверо ультралегкий планшет и начал выводить трехмерную карту.

- Где именно? Насколько это далеко?

- Два дня пути, - вдруг отозвалась О Ди На. – Здесь. И учтите – вам придется ночевать в пустыне. Транспорт к завтрашнему дню я вам найду. Один вездеход?

- Два. Мы берем съемочную группу, у них там гора аппаратуры. Убьем сразу двух зайцев: снимем материал о чае, и заодно эту бомбу о городе. Ты, естественно, будешь комментировать, - он царственно кивнул Инеку.

- Чарльз, ты не понимаешь…

- Вот ты мне и объяснишь, - обезоруживающе улыбнулся Чарльз. - И ста миллиардам потомков землян. Расскажешь, как была решена самая завораживающая загадка последних трех веков, - и, не дожидаясь ответа, он начал собираться.

Инек с отчаянием повернулся к серку, но та лишь смотрела на него неподвижными глазами.

- Я не хочу, - выпалил он, как только за Чарльзом и его женой закрылась дверь.

- Это не имеет значения, если пришло время.

- Но откуда ты…

- Оставь, Инек, - она говорила с трудом, и уже не двигала хвостом. – Мы оба это понимаем. Не смысла сопротивляться, потому что тебе нечего защищать. Просто прими это. Время кончилось. Время пришло. И ты – часть этого пути. Сегодня ты должен собраться. Завтра ты уедешь, и больше сюда не вернешься. Ты понял меня? Не возвращайся. Здесь больше нет ничего для тебя, - она с трудом перевела дыхание. - Я выпишу тебе премию.

- Серки так шутят?

- Серки нервные. За шутки над деньгами можно и в брюшную полость схлопотать.

Инек машинально хотел поправить, но вовремя прикусил язык.

- Я не возьму у тебя денег. Больше, - добавил он, подумав.

- Не бери. Что возьмешь?

- Ничего, - и осекся.

Она проследила его взгляд.

Инек не спросил. И даже под страхом смертной казни он бы не смог объяснить, почему. Ведь этот был такой простой вопрос. Он больше всего на свете хотел знать. Но он спросил о другом.

- Я могу ее взять?

Этот ответ он знал.

«...и кажется, что в ситуации неопределенности самый грамотный вопрос - это вопрос о том, что останется и оценка происходящего через то, что останется. Подобно тому, как образование - это то, что остается после окончания образования, магия - это то, что про-исходит и пре-бывает - после всего сделанного и того, что делается прямо здесь-и-сейчас. Не знаешь, что делать - делай форму. Потому что на самом деле, нельзя точно знать о том, что останется».

Инек лежал на заднем сидении, подтянув колени почти к подбородку, и смотрел в спинку кресла перед собой. Раз за разом он мысленно возвращался к разговору с О Ди На, прокручивал каждую фразу, инстинктивно повторял каждый жест, и никак не мог избавиться от чувства, что он где-то ошибся, сделал какое-то громадное «не то» и «не так». Почему это место не отпускает? Что я делаю не так, что мне приходится возвращаться?

Чарльз опять много говорил. Рисса, сидевшая рядом с ним, изредка бросала какое-нибудь замечание, после чего мысль Чарльза резко меняла направление чуть ли не на противоположное. Инек подумал, что они кажутся исключительно гармоничной парой – такие разные, и так хорошо дополняющие друг друга.

За ними следовал второй вездеход с тремя сотрудниками канала «Вечерняя звезда». Инек с ними познакомился, но запомнил только имя ослепительной блондинки.

- Бывшая «Мисс Земля», - с гордостью пояснил Чарльз. – Не представляешь, сколько усилий стоило ее переманить к себе.

Инек пробормотал что-то, соответствующее моменту. Чарльз всегда любил женщин такого типа. А они любили его.

На ночлег они остановились уже затемно. Чарльз сразу направился к группе из второго вездехода. Ла Рисса неторопливо вышла из машины, и начала разминать ноги. Инек последовал ее примеру.

- На песке будет удобно спать? – негромко осведомилась она.

Инек полез за одеялами, доставшимися ему от О Ди На.

- Я не собираюсь ночевать в вездеходе.

Рисса начала молча доставать спальные мешки и коврики.

- Вы как? – подошел сияющий Чарльз. – Давайте, сейчас разведем костер, поджарим колбаски и почувствуем вкус настоящих приключений!

- Несколько неожиданно, что ты начал говорить штампами, - иронично заметила его жена. – А угли ты взял?

- Конечно! – настроение Чарльза испортить было невозможно. – Как же в пустыне без костра?

Они сидели вокруг костра и жарили колбаски на тонких шампурах. Оператор с помощником вяло переругивались, Чарльз что-то рассказывал ассистентке, Инек и Рисса молчали. Она смотрела в огонь, он – на небо, пытаясь понять, что именно ему не нравится. Понимание пришло только через несколько минут: в свете костра хуже были видны звезды.

Инек извинился, подхватил свои одеяла, и ушел за вездеход, где не было отблесков костра. Он лежал, смотрел на звезды, и пытался вспомнить, сколько раз это уже было. Когда он ночевал с О Ди На. Когда он разговаривал по вечерам с Юлианной. И когда рядом была она. Было небо.

На мгновение захлестнула боль, а потом память милостиво погасла, и Инек расслышал обращенные к нему слова:

- Ты не против, если я сяду рядом?

- Нет.

Женщина села, и тоже посмотрела на небо.

- Почему ты не хочешь об этом говорить?

- Потому что мне нечего сказать.

Она собиралась что-то ответить, но смолчала. Инек не выдержал первым.

- Я просто не знаю, как это сказать иначе. Да, там есть место арбен. И на этой территории есть постройки. И я написал в своей диссертации, что хотя, по всем данным и правилам, их не должно там быть, они там будут.

- И это – Аларан?

- Там нет города.

Они помолчали.

- Мы снимем фильм. Это будет сенсацией. Через полгода тут будет не протолкнуться от специалистов. Они раскопают и найдут все, что можно найти.

- Там нет города.

- Ты же сам написал об этом, предсказал это.

Инек сел. Голова просто раскалывалась.

- Это уже ничего не значит. Там нет города.

- А он там был?

- Не знаю. Но больше – нет.

- Прошлое – это тоже ответ.

- Но не тот, что мне нужен.

- Ты хотел найти будущее среди мертвых камней?

Инек выдохнул. Откуда там клетка? Как вообще его легкие могли быть засунуты в эту чертову клетку?

- А что еще ты написала кроме той книги?

- Ничего.

Он кивнул.

- Это трудно, да? Написать одну настоящую книгу, а все оставшееся время пытаться до нее дотянуться.

- Чарльз этого не понимает, - суховато отозвалась она.

- А должен?

.

Они замолчали. Голоса за вездеходом стихли.

- Не спорь с ним. Позволь ему сделать так, как он хочет. Всем будет проще. Не лучше – но точно проще, - она встала. – Прости, что потревожила.

- Все равно. Спокойной ночи.

На следующее утро они въехали в оазис. Там было непривычно пусто и тихо. Навстречу им вышел Кори. Пока Чарльз договаривался о том, чтобы остаться на несколько дней, Инек прошелся по знакомым местам. Юлианна и Ляпа уехали. Деревья выглядели больными и серыми. Здесь, действительно, ничего не было, и взяться этому больше было неоткуда.

Инек вернулся к вездеходам. Оператор и его помощник уныло вытаскивали барахло из багажников.

- Чудненько! - провозгласил Чарльз, подхватывая аптечку. – Нам выделили три домика. Раскладываемся, и после обеда поедем смотреть на твой город.

- Там нет города.

- Но там ведь есть что снимать?

Дни Инека опять стали одинаковыми.

Сначала он походил со съемочной группой, поясняя и комментируя, но, потом, большую часть времени он начал проводить с Риссой, цитируя ей выкладки своей диссертации для закадрового текста фильма. Ему нравилось с ней работать. Она понимала его с полуслова, терпеливо пережидала моменты, когда его накрывало отчаяние, и задавала очень мало вопросов. Он не просто был ей благодарен – он даже был готов что-то для нее сделать. И что-нибудь рассказать – если бы она спросила. Но вот как раз она не спрашивала.

Жару они пережидали в домике, и выбирались наружу только ближе к закату. К этому времени вся съемочная группа была уже достаточно измотана, и все разбредались по своим делам. Оператор выпивал с местным населением. Его помощник за кем-то приволакивался. Чарльз и его прекрасная со-ведущая где-то пропадали. Инек предпочитал ходить к бывшему домику Юлианны, который теперь пустовал, чтобы попить там чаю в тени деревьев. Кажется, теперь он тоже не мыслил свою жизнь без чая.

Все было какими-то обрывками. Он что-то помнил, что-то было очень больно, что-то уходило без следа; какие-то раны он по-прежнему старался не трогать, но только ощущение боли от этого расковыривания делало его живым. Он смотрел на деревья, вдыхал запах листьев, пил чай и пытался заново обжить пространство своей памяти. Все было бесполезно – он по-прежнему хотел, чтобы она была здесь. Просто была здесь – чтобы побыть с ней. И он так и не осмелился пить из той чашки. Таскал с собой в рюкзаке, тщательно завернутую в свитер, и боялся притронуться.

Оазис опустел, знакомых почти не осталось, и Инеку было спокойно, если бы не Кори, проникнувшийся к нему чувствами, и горящий желанием общаться. Инек прятался от него в домике у Ла Риссы, которую Кори почему-то побаивался. Расстроенный староста шел к общительному оператору, который никак не мог понять, почему в гости здесь принято ходить с чаем, а не с чем-то покрепче.

Через две недели начался второй сезон дождей в этом году.

Инек сидел под навесом, смотрел, как сквозь неровное плетение просачиваются капли и быстро впитываются в землю, и в голове у него было пусто. Вокруг пахло мокрой пылью и свежезаваренным чаем. Под навес забежала совершенно вымокшая Рисса.

- Хотела найти Чарльза, - в никуда сообщила она.

- Я видел его в…, - начал Инек.

- Не надо.

Они смотрели на дождь. Лицо у нее ничего не выражало.

- Это ничего не значит, - наконец сказал Инек.

- Я знаю. Это вообще не о Чарльзе. Это обо мне. Это я влюбилась в совершенно неподходящего человека. И у меня не хватило мужества уйти.

- Разве ты его…

- Нет. Давно уже.

- Тогда почему…?

- Мы хорошая команда. И я люблю это чувство – что каждый из нас на своем месте хорошо делает свою часть работы.

- И ты несчастна.

- Ты – тоже. Заметь, безо всякого Чарльза.

Он невольно улыбнулся. Дождь припустил сильнее.

- Что случилось? – она повернула голову.

- Я потерял все, чем, оказывается, дорожил.

- И ты не сможешь это вернуть?

- Я могу остаться тем, что я есть. И все, кажется.

Они помолчали.

- Знаешь, как я начала писать? Мне было так плохо и больно, мне так нужна была опора, хоть что-то, чтобы не сойти с ума от боли и отчаяния. И тогда, когда уже все было кончено, я перечитала написанное и поняла простую вещь – самую простую и самую главную в моей жизни, то, что для меня изменило все - книга стоит разбитого сердца.

- Но ты перестала писать…

Она обхватила себя за плечи.

- Наверное, проблема в том, что я перестала искать в текстах и в словах. Тогда казалось, что текст - только инструмент, а точка приложения его где-то извне - и все было нормально. Потом в какой-то момент стало казаться, что, что бы ни было написано - за плоскость текста оно не вырвется, или вырвется слишком искаженным. Стала бессмысленна сама идея любого обсуждения. Если высыпать на стол изнутри меня как из карманов что там есть, выкинуть мусор, а самое ценное оставить - то оно будет очень-очень маленькое, очень разрозненное. Но у меня осталась книга – и это было оплачено. Так что не сомневайся ни секунды - то, что ты получил, если это по-настоящему важная вещь, конечно, стоит разбитого сердца. Если бы это не было оплачено таким образом – я бы задумалась о важности того, что получено.

- У меня нет книги.

Она словно не услышала.

- Я всегда себя спрашивала – о чем будет эта история? Я укладывалась в три слова. У тебя будет столько же, потому что больше - это слишком сложно, правда? Какими будут эти три слова? О чем эта книга?

- О принятии. О доверии. О свободе. И у меня нет книги.

- И города нет. Я помню. Что же у тебя есть?

И он не выдержал. Сквозь стену дождя он дошел до домика, полез в мешок и достал оттуда чашку с щербинкой.

Ла Рисса осторожно, самым кончиком пальца, прикоснулась к ободку.

- Это стоило разбитого сердца?

Инек сделал глубокий вздох, и обнаружил, что металлическая клетка исчезла.

- Да.

- Тогда в чем ты себя винишь, если все так, как ты хотел, и это – твоя лучшая сделка?

Она еще минут подержала чашку, потом поставила ее прямо на землю, под дождь, и ушла. Дождь все шел и шел, а Инек смотрел, как заполняется чашка.

В чем ты винишь себя? Ты делал то, что мог, так, как считал нужным. Иногда вещи просто происходят – не потому, что кто-то был не прав или ошибался. Даже если ты сделал что-то не так – уже все равно не узнать. Только вина заставляет тебя возвращаться и томиться в этой клетке. Но если нет ничего – то откуда взяться вине? Ей больше не из чего расти. И значит, нет ничего, что бы тебя здесь держало. Это ты сам сейчас держишь – свое собственное разбитое сердце. Твоя лучшая сделка – получить в обмен понимание. Понимание стоит разбитого сердца.

Инек поднял чашку, и решительно направился к знакомому дому.

- Эй, Кори, может, поделишься со мной чаем? Начало дождей – это всегда праздник, ведь, правда?

Когда он вернулся в свой домик, то обнаружил там Чарльза, сидящего на единственном стуле и смотрящего в окно.

- Рисса к тебе приходила?

- Да, - Инек прошел к своей кровати.

- Что ты ей сказал?

- В этом не было необходимости.

Чарльз вздохнул.

- Ты меня осуждаешь?

- Это не мое дело.

- Знаешь, - Чарльз говорил так медленно, словно не был уверен в выборе слов, - а ведь ты раньше был человечнее.

- Зато ты остался прежним.

- Ладно, - Чарльз встал. – Мы закончили. Перемонтируем все уже по пути домой. Снимать уже смысла нет – материал собран.

- Хорошо, - равнодушно ответил Инек.

- Я уже заказал нам билеты.

- Прости?

- Ты летишь с нами.

Инеку показалось, что добродушный симпатяга Чарльз сказал это со злорадством.

- Зачем?

- Потому что я везу настоящую бомбу. И ты – тот, кто сделает ее взрыв намного ярче.

- Я не хочу, Чарльз.

- А куда тебе деваться? Она умерла. Мне написали. Так что надо выбираться из этой дыры. Тебя здесь ничего не держит.

- Умерла? – вскинулся Инек, и тут же быстро перевел дыхание. О Ди На, конечно. Не Она.

На следующий день они покинули оазис. Инек по-прежнему ехал на заднем сидении вездехода, которым управлял Чарльз, но теперь с ними ехал оператор. Рисса предпочла другую машину. Всю дорогу Чарльз говорил о городе, о фильме, о чае и об ошеломляющем успехе, который их всех ждет. Он был горд, полон планов и у него все было отлично.

Инек не спорил и не слушал. Возвращаться было некуда, и еще через пять дней, с тем же рюкзаком за спиной, в котором лежала заботливо упакованная чашка и несколько упаковок «Вечной жизни», он, вместе со всей группой, взошел на борт «Странницы». Инека везли на Землю.

« Слова… Слова могут все, абсолютно все. Именно поэтому они не имеют цены и ничего не значат – ибо любое всемогущество - иллюзия. Они говорят лишь о себе – но не о мире. Действия важнее слов. Цель важнее действия. Мотив важнее цели».

«Странник» был довольно простеньким пассажирским кораблем, но Чарльз взял лучшие билеты, и Инек не ожидал, что так будет рад комфорту. В его каюте был не только стол с просторным креслом, но еще и вместительный шкаф, экран во всю стену и даже бар. Первые пару дней Инек просто отсыпался и привыкал ко всему новому и позабытому – присутствию людей, обстановке, еде, ощущениям. Он смотрел на вещи, трогал их, и даже иногда нюхал: они были знакомыми, но какими-то чуждыми, словно он вырос из них, и теперь ко всему нужно привыкать заново. Именно там он, наконец, дал себе труд рассмотреть себя в зеркале. Все эти месяцы на Флоре он лишь небрежно подрезал бороду, а волосы просто заплетал в косу. Теперь в зеркале отразился загорелый до черноты мужчина с сильно выгоревшими волосами длиной почти до середины спины. Когда Инек сбрил бороду, оказалось, что часть лица под ней не была загорелой, и вид получился весьма комичный. Доктор Арден подумал еще немного, и решительно отрезал свою косу. Встряхнул головой, заправил торчащие пряди за уши и решил, что на этом приведение себя в порядок можно считать законченным.

Он ел в своей каюте, читал, не вставая с кровати и пил чай из чашки с щербинкой. Момент входа в червоточину, или, как его еще называли, гиперпространственного прыжка, он опять проспал, и это опять было обидно. На третий день он, наконец, решил, что готов выйти и с кем-нибудь поговорить. И он очень хотел, чтобы этим человеком был не Чарльз.

В кают-компании находился стюард, и несколько минут Инек с большим упорством с ним разговаривал. Потом подошла какая-то пожилая пара, и Инек со всей любезностью обратился к ним. Этот разговор дался чуть легче, и уже через четверть часа почтенный торговец Миадо рассказывал о торговле чаем, не забывая жаловаться на убытки.

Еще через двадцать минут Инек почувствовал, что начал выдыхаться, и потому, со всей возможной вежливостью простившись с новыми знакомыми, он отправился в ресторан. За дальним столиком он увидел Ла Риссу, помахавшую ему рукой. Инек не горел желанием с ней разговаривать, но покорно подошел.

- Я не ожидала так скоро тебя увидеть. Еще и с новой прической.

Он только улыбнулся, не зная, что сказать, и уткнулся в меню.

- А вот чай здесь отличный, - проговорила она.

- Да, - невпопад ответил он. – Но мне интересно попробовать местное вино.

Говорить с этой изящной женщиной почему-то было трудно.

- Средней паршивости. Чарльз твой друг?

- Не уверен.

Она продолжала ковыряться в тарелке.

- Я его седьмая жена. Он говорит, что последняя.

- В самом деле?

- Семь – волшебное число. С ним ведь достаточно просто ужиться, разве нет?

- Я не знаю, - Инек, наконец-то, взглянул ей в глаза.

- Не то, чтобы ему нельзя было верить – лучше просто на него не полагаться и всегда иметь в запасе план Б.

- А он вообще об этом знает? Вы с ним разговаривали? – Инек даже не смог сказать точно, что именно он сейчас имеет в виду.

Но она, как ни странно, поняла.

- А смысл? Нет никакого смысла в словах. Я сама писательница, хоть и бывшая. Я знаю, какой силой обладают слова. И как они делаются, я тоже знаю. Так что не верь ни единому слову в книгах.

- Разве писатели лгут?

- Они создают иную реальность, другой мир. И в том мире все – правда. Там не может быть лжи. Но дело в том, что все, написанное, вытаскивают сюда, в этот мир – и в этой реальности оно может оказаться лживым. Это вопрос точки отсчета: искренняя открытость в одном может оказаться лживой и расчетливой манипуляцией в другой системе.

Инек замер.

- И поэты – такие же?

- Еще хуже. Всю жизнь они могут писать и говорить о великой любви, задыхаясь от отчаяния, и в то же время спокойно жить даже с не очень красивой и умной женщиной, задачей которой является обеспечение комфорта для этого носителя духа. Он будет делать ей детей, и быть при этом совершенно счастливым – всей этой своей лично-человеческой половиной. А вот той, вселенской половиной – о да, там все будет совсем иначе. Нет твари честнее и лживее, чем автор. Когда через него идет дух – он предельно честен, но все почему-то думают, что он и есть дух, забывая, что дух не может быть кем-то или чьим-то. Он – всеобщий. И потому нам кажется, что все стихи – про нас.

- Ты действительно в этом искренне убеждена?

- Я не знаю, - теперь и она смотрела на него. – Просто мне кажется, что ты один из немногих, кто действительно ищет истину. Какой бы она ни была. И для тебя это важно – чтобы слово совпадало с действием, ибо только действия не лгут.

Инек медленно допивал свой бокал и думал о том, какой же Чарльз дурак. Непроходимый. Безграничный.

- Его не будет сегодня, - тихо сказала она.

- Он сам сказал? – и тут же осекся.

Она еле заметно улыбнулась.

- Просто знаю. Это же неотразимый Чарли.

- Ты его не никогда не ревнуешь?

- Глупо обвинять другого в том, в чем грешен сам.

Она в упор смотрела на Инека.

- Это предложение? - неловко спросил он.

- Да, - ответила она.

- А у тебя есть план Б, если он вернется?

- Он не вернется сегодня. Ты и есть план Б.

Она была нежной. Ему бы никогда даже в голову не пришло, что она окажется такой – мягкой, чуткой, заботливой, включенной. В ней было столько внимания, что впервые, за очень-очень долгий срок, Инек не чувствовал одиночества. Их моменты любви были до странности короткими: они быстро удовлетворяли свою страсть, буквально за несколько минут, после чего долго-долго просто лежали в темноте в обнимку, слушая мерный рокот корабельных двигателей.

В этом чувстве тишины, пустоты, близости было много из того, старого, только лежа с Риссой он знал, что это – временно, лишь короткая передышка в пути, и был безмерно благодарен ей за это. А когда рядом с ним была Таис – там была вечность, и благодарить было не за что – настолько все было естественно.

Еще они разговаривали – обрывкам, кусочками, не ради того, чтобы тебя услышали – а ради того, чтобы просто сказать – пустоте.

- Ты жалеешь?

- О чем?

- Не знаю. О чем-нибудь. Обо всем.

- Не знаю. Я что-то потерял, и никак не соберу это, я ведь даже до конца не могу понять, что именно я потерял. Жизнь все идет и идет, и я не знаю, о чем она. В этом нет ни смысла, ни цели. Просто громадные пустые пространства. Среди них разбросаны крохотные огоньки радости – такие хрупкие, так быстро гаснущие. И я просто бреду от одного огонька к другому, пытаясь отогреться, но кругом – лишь пустоты, и в этом по-прежнему нет никакого смысла. И я не знаю, как мне жить в этой заброшенности, куда идти теперь и в чем искать опору. Аларан есть – и его больше нет для меня. Я не верю даже собственной памяти.

Она положила голову ему на грудь.

- Знаешь, я думаю, что любовь – это когда ты любишь человека целиком – а не только ту часть, которая повернута к тебе и которая взаимодействует с тобой. Любовь – это когда ты любишь его всего в его открытом взаимодействии с миром, а не с собой. Это и есть таковость.

- И? – ему нравилось чувствовать ее дыхание.

- В тебе есть эта любовь. Эта целостность. Твой город – это часть этой целостности. И, знаешь, я думаю, что люблю тебя. Всего. Просто таким, какой ты есть. Вне зависимости от того – рядом ты или нет, как скоро ты уйдешь, и как скоро я умру. В этой целостности ничто не имеет значения – кроме самой целостности. И больше всего я благодарна тебе за это понимание. Того, чего у меня раньше не было. Даже если ты потерял свой город – смотри, у меня есть что-то целое. Я сама целая. И это – благодаря тебе.

- Спасибо тебе. И еще ты очень красивая, Рисса.

Она отвернулась.

- Это странное чувство – что я могу говорить с тобой бесконечно – и, в то же время, я уже все сказала. И ты все знаешь.

- Целостность, - эхом откликнулся Инек.

- Полнота. Абсолютная поглощенность.

- Это откуда у тебя?

- От тебя.

- Я рад.

Они лежали голые, как червяки, а вокруг них за тонкой скорлупкой слоев стали был лишь космос.

Она, все-таки, спросила его. В одну из бесконечных ночей, когда, казалось, что они всю жизнь были друг с другом, и боль пряталась где-то совсем далеко, Ла Рисса спросила. И он начал отвечать. Тяжело, с трудом подбирая слова, путаясь и ненавидя, но он говорил, и, хотя все это было все так же больно, как и в самое первое мгновение – становилось легче. Он замолкал, уходил, приходил сам следующей ночью, и еще одной, и еще – и говорил. Он даже не думал, что так можно – говорить боль, даже не подбирая слова. Просто говорить, глядя во тьму потолка и слушая дыхание рядом, ощущая тепло чужого тела, ставшего настолько близким, насколько это возможным.

Он думал, что говорить про город невозможно. По-настоящему говорить, конечно, а вовсе не то, что он объяснял в комментариях и на камеру. Но оказалось, что еще более невыносимая задача – это Таис. И это было даже не о ней, а о том, как бы просто к этому подобраться, хотя бы начать. Рана осталась, и он все еще не знал, как с этим справиться. Оно лежало на дне, и почти получалось делать вид, что этого нет. И этого там не было, пока в какие-то моменты, движения, фразы, Инек об это не спотыкался и не осознавал, что рана все еще не зажила – никогда не заживет. И непонятно, как снимать эту боль по несбывшемуся. Только забывать. Чтобы снова и снова, раз за разом, находить это и вскрикивать от ужаса – что этого больше нет. Что это навечно со мной.

- Что было бы, если бы она вернулась?

Он закрыл глаза.

- Она не вернется. Ничего не вернется – остается жить с нуля, с того, чего нет, и не было. Если бы я смог забыть – только бы забыть, как это было. Как этого больше не будет – то ощущение, когда она говорила. Тот момент, когда она клала ладонь мне на лоб. То чувство близости – абсолютной, всепоглощающей полноты, когда она смотрела на меня. Это было бы еще страшней – если бы она появилась, а то чувство близости – нет. Пусть все будет так, как есть – ее нет. Просто мне теперь кажется, что весь мой мир натянут на два колышка: ее – нет, и ты – есть. Я только с тобой могу поговорить.

- Твоя боль становится меньше?

- Нет, но когда я говорю, возвращается хотя бы тень той близости и радости.

- И от этого становится еще больнее. Время дать этому уйти.

- Не могу. Я не могу без этого жить.

Она привстала на локте:

- Чушь! Ты потерял свой город, и все еще можешь без этого жить. Ты можешь обойтись без всего. Все сказано. И когда все, наконец, договорено и высказано, дорога свободна, и тебе больше не нужно нести весь этот груз. Все закончилось. Ты свободен и можешь уходить.

Больше они не занимались любовью.

Один раз Инек уже узнал, как кончается вечность. Во второй раз это случилось, когда за обедом капитан объявил, что они через пятьдесят восемь часов будут на Луне. На мгновение сжало сердце.

Чарльз, сидящий с ними за одним столом, разулыбался.

- Инек, не вздумай сказать, что жалеешь, что возвращаешься с нами!

- Не скажу. Все было замечательно, - искренне проговорил Инек.

- И прекрасно. Фильм мы уже отправили в редакцию, думаю, пресс-релиз они уже написали, Рисса сделала пару статей, и нам уже предложили за них какие-то фантастические деньги. Короче, постарайся держаться достойно. Вся планета с нетерпением ждет своего героя, а героя и его команду ждут контракты и новые возможности. Нам придется поработать.

- Чарльз, какого черта!?

- Прости Инек, но это моя работа. И всем так будет лучше.

- Ты сейчас про кого?

Но Чарльз, поправив галстук, направился к другому столику, где сидела остальная часть его команды.

Инек перевел отчаянный взгляд на Ла Риссу. Она сделала большой глоток из бокала, и скривилась.

- Чарльз прав, Инек. Будет много всего, тебе следует подготовиться. Он не ошибается в таких вещах. Тебя будут рвать на части, и нужно будет как-то выстоять.

- Да мне наплевать!

- Послушай! - Ла Рисса была сама на себя не похожа. - У тебя сейчас нет ничего – ни денег, ни жилья, ни работы. Ты выйдешь из космопорта, и тебя встретит безумная толпа. Репортеры будут в очереди выстраиваться, чтобы взять у тебя интервью. Ты сможешь брать с них любые деньги. Любой твой комментарий, любое твое появление – все это будет приносить тебе доход. Да, через месяц-другой ты и твой город перестанут быть главной новостью, но за эти месяцы ты заработаешь столько, что сможешь позволить себе вообще не работать. Но вряд ли захочешь – потому что у тебя будут все лучшие предложения о работе. Ты не сможешь уйти от шумихи – никак, поэтому просто постарайся получить с этого как можно больше. Ты же не думал, в самом деле, что твои поездки Чарльз оплачивает из-за своего большого сердца? И что он по доброте душевной снял тебе номер люкс в Метрополе?

Воцарило молчание.

- Ты поможешь мне? – Инек смотрел в чашку с сиреневым напитком.

- Я не думаю, что это понадобиться, - ее голос тоже изменился. - Но я на твоей стороне.

- Рисса, если ты уйдешь от Чарльза, ты же мне скажешь?

Она склонилась над тарелкой.

- Зачем?

- Может, выберемся как-нибудь попить чаю.

- Договорились. Я поставлю тебя в известность.

«…Любовь - это не то, что с тобой случается. Это то, что ты делаешь. Принятие приходит из не-делания. Силой нельзя управлять. Можно лишь следовать за ней. И тогда в твоей открытости будет защищенность. В твоем бесстрашии – принятие. Твои реакции – чисты. Твои счета оплачены. Твоя охота безупречна. Твой выбор сделан…»

Первое, что увидел Инек, покинув таможенную зону, это вспышки – сотни вспышек, направленных на него. Потом он разглядел людей, окруживших его плотным кольцом и что-то ему кричавших. И, среди этого шума, голос, такой знакомый:

- Инек, мой муж, милый, ты все-то нашел город! – и Джейн кинулась ему на шею.

Конечно, они не поехали в «Метрополь». Чарльз пытался что-то объяснить, но Джейн крепко держала Инека за руку, и, с помощью двух своих охранников, просто расталкивала толпу, пробиваясь к гравикару. Инек, оглушенный и растерянный, просто следовал за ней, уже отчаявшись понять, что происходит и что он должен делать.

Джейн заговорила, только когда они сели в гравикар.

- Ты в порядке?

- Нет, - медленно проговорил он. – Джейн, что происходит?

- Ты - звезда. Тебя все хотят. И ты все еще мой муж. И я скучала по тебе! – она повернулась, и он увидел слезы. – Я так по тебе скучала!

- Прости меня, - он неловко взял ее за руку.

Она сделала глубокий вдох.

- И ты меня тоже. Я была не права, Инек. Я ужасно была неправа, я делала кучу глупостей, вела себя как последняя истеричка, но вот, в результате, ты оказался во всем прав… А я… Не было ни дня, чтобы я о тебе не думала…

Инек открыл рот, собираясь сказать – и закрыл.

- Куда мы едем?

- Домой, к папе с мамой. Это пока, конечно, - она крепко держала его за руку. - Я сейчас работаю на Земле, на мне весь Нью-Йоркский филиал. Ну, мне, конечно, предлагали взять на себя Луну, но я решила, что в Нью-Йорке жизни больше и это, все-таки, престижней. Я купила там квартиру – тебе понравится.

- В самом деле…

- Мы все начнем сначала. Мы сможем. Теперь, когда ты нашел город и стал героем – теперь ведь все по-другому, правда?

- Правда. Только там нет города, и я – не звезда, но теперь все по-другому.

- Что значит – нет города? А то, что показали в новостях? А твои интервью и комментарии? – на мгновение она выпустила его руку.

- Они так думают, - с трудом проговорил Инек. – И там есть… что-то. Но там нет Аларана.

- Не понимаю. Ты же там что-то раскопал?

Накатила тошнота. Инек закрыл глаза, пытаясь продышаться.

- Ты не могла бы увеличить содержание кислорода? Мне как-то нехорошо…

- Бедный мой, - и она прикоснулась к его лбу ладонью. – Этот город все еще тебя убивает.

Это был ад. Это была другая ладонь и другое прикосновение. Тут вообще все было по-другому, не так. Хотелось кричать. Выблевать весь желудок. Прострелить себе голову, надеясь, что пуля срикошетит и попадет в горло этой женщине.

- Инек, Инек, тебе плохо? Ты как?

Он не слышал, проваливаясь в спасительное забытье.

За следующие несколько недель он так по-настоящему и не вышел из этого состояния. Джейн взяла на себя все, и, кажется, поругалась с Чарльзом. Они перебрались на Землю, Джейн привела его в свою новую квартиру на Пятой авеню – но Инек даже три ночи там не провел. Каждый день он куда-то переезжал, встречался с какими-то людьми, его снимали, спрашивали, просили какие-то комментариев и все время его поздравляли. Джейн подносила ему какие-то бумаги на подпись – и он подписывал не глядя. Он видел свое лицо на обложках журналов и на неоновых вывесках. Его старые вещи продавались на благотворительных аукционах. Он видел себя чуть ли не на каждом канале.

Каждый вечер он закидывался горстями таблеток, утром вставал, не помня ни одного сна, и все повторялось – день за днем. Интервью, участие в ток-шоу, какие-то поездки в какие-то организации, разрезание ленточек, фото с людьми, которых он раньше видел только на обложках, прикосновения и тела каких-то женщин – невероятно, завораживающе красивых, автографы, речи, которые ему писал целый штат копирайтеров, и чтение писем. Зачем-то он читал еще и письма. Джейн считала, что это очень мило, и он должен отвечать хоть на некоторые из них. Она, все-таки, через несколько дней помирилась с Чарльзом, и он теперь регулярно крутился где-то рядом. Ла Риссы с ним не было. Чарльз сказал, что она плохо переносит всю эту шумиху, что, впрочем, никак ей не мешало писать многостраничные эссе об Инеке. Сенатор Джефферсон, отец Джейн, был с ним предельно любезен, и ни словом не помянул о том, что доктор Инек Арден бросил свою жену в медовый месяц. Вандерберг звонил. Трижды. Джейн злорадно запретила Инеку отвечать.

Инек смотрел на все это словно со стороны – он делал то, что ему сказали, так, как ему сказали, и ничего не чувствовал. Сам он больше не говорил. Раньше он мог делать это хотя бы с Риссой, но теперь и это было невозможно. Было такое чувство, будто он покинул собственное тело, и теперь просто наблюдает, как оно ходит, повторяет слова, ест и занимается сексом. Мир вокруг был тотально, абсолютно бессмысленнен. И это уже было один раз, ведь, правда? Что тогда тебя спасло? Инек осознавал, что к нему обращаются, от него чего-то хотят и ждут, но, вместо того, чтобы отреагировать хоть как-то, он просто зависал, безнадежно пытаясь решить, что именно он должен сделать. Все ждали его реакции, а он не мог сдвинуться с места. Он знал, что люди косятся и даже опасаются его – но и это не имело значения. Какой-то частью он осознавал, что может все это закончить – начиная с интервью и заканчивая Джейн, но не мог понять, как. Слова разбегались, слушать людей было больно, и он совершенно не представлял, как со всем этим справляться, если он вдруг останется один. Сейчас ему хотя бы не нужно было принимать никаких решений – и он совершенно точно не был готов принять хоть какое-то решение. По крайней мере, каждую ночь рядом с ним было живое человеческое тело, и каждое утро была какая-то еда с каким-то вкусом и запахом. Он почти ничего не чувствовал, и это было бы почти счастьем – если бы он только смог это почувствовать.

А потом появились люди из Службы безопасности Земли.

Каким-то краем сознания Инек еще успевал удивляться, что их так долго нет, и они не пригласили его на «маленький, но серьезный разговор». Его не пригласили. Они пришли сами.

Утром в спальню вошла озабоченная Джейн.

- У меня не очень хорошие новости, Инек.

- В самом деле? – он нехотя сел.

- Твое интервью для «Эсквайра» придется отменить.

- Какой ужас, - автоматически отозвался он, снова опускаясь на подушку.

- В это время с тобой собираются встретиться два человека.

- Ладно.

- Инек, эти люди из Службы безопасности Земли!

Что-то шевельнулось.

- В самом деле?

- Меня очень радует твое спокойствие, - саркастично отозвалась она. – Иди завтракать. И выпей стимуляторов.

- У меня нет причин…, - начал он и вдруг понял, что не может закончить фразу.

- Я тоже надеюсь, что все будет в порядке, - уже мягче отозвалась Джейн, и села рядом, походя поцеловав мужа в плечо. – Ты, главное, веди себя хорошо. Не повторяй этой ерунды про то, что нет там города и про все эти голоса, ладно?

- Ладно, - он осторожно снял ее руку.

Первого мужчину звали мистер Там. На нем был серый костюм. Другой мужчина, в синем костюме, представился мистером Чершки. Кроме цвета костюмов, они мало чем отличались друг от друга: оба высокие, спокойные и очень корректные.

- Доктор Арден, вы знаете, зачем мы здесь?

Даже сидя на диване, они продолжали держать спины очень прямо.

- Научный интерес? – вежливо осведомился Инек.

- Наш, как вы выражаетесь, научный интерес, вполне удовлетворен после изучения вашей диссертации, статей, монографии, интервью и биографией, конечно, - иронично отозвался серый костюм.

- Тогда у меня нет ни малейшего представления, зачем, - почти искренне ответил Инек.

Синий костюм вздохнул.

- Доктор Арден, вы же неглупый человек, почему же вы позволяете себе считать идиотами других? Мы не хуже вас знаем о том, насколько странные вещи происходили на Флоре. И мы совершенно точно знаем, что вы, как минимум, были свидетелем этих вещей. И, с очень высокой вероятностью, участником. И потому нам бы очень хотелось послушать ваши догадки. Просто догадки – основанные на вашем опыте и на ваших наблюдениях.

- Мне нечего сказать, - Инек посмотрел прямо в глаза говорящему.

- Даже того, что там нет города? – опять вмешался серый костюм.

- А что же я тогда раскопал? – очень натурально удивился Инек.

На мгновение повисла пауза.

- Вы, в самом деле, искренне не понимаете, - голос человека в синем костюме едва заметно изменился, - что там и дальше будут погибать люди?

- А с чего я должен сделать такой вывод? – безмятежно вопросил Инек. – Вот я, например, жив.

Мистер Там и мистер Чершски переглянулись.

- Хорошо, доктор Арден. Мы готовы пойти вам навстречу. Мы кое-что сделаем для вас. Что вы знаете о пятой экспедиции и докторе Стивене Шварце? Только не отпирайтесь, что вы в курсе. Вы посещали миссис Шварц, мать Стивена.

Они его удивили. Совсем немного.

- Доктор Стивен Шварц, как и все члены экспедиции, погиб настолько ужасной смертью, что эту информацию предпочли скрыть от всех, в том числе и родственников.

- Вы знаете, как именно они погибли?

- Да, - осторожно проговорил Инек. – Они были разорваны на куски и у всех были повреждены сердца. Вроде как куски откусаны.

- Вы же в курсе, что на Флоре нет крупных хищников. Кто, по-вашему, мог такое сделать? Еще и в самом сердце пустыни?

- А мне откуда знать?

Он быстро взглянул на людей в костюмах. Они иронично улыбались.

- Вы читали дневник Стивена, доктор Арден. И вы видели, что там написано про Хохочущего убийцу и его возвращение на Землю.

- И что? – осторожно проговорил Инек. – Стивен мог это написать перед смертью.

- Датчики и камеры корабля, на котором перевозили вещи погибших, зафиксировали присутствие еще одного человека. Стивена Шварца, судя по изображению.

- Я ничего об этом не знаю, - твердо проговорил Инек.

- Конечно, вам неоткуда знать. Просто ответьте: вы верите в то, что доктор Стивен Шварц вернулся на Землю?

Два человека смотрели на него в упор.

- То есть, вы признаете, что ваше официально заявление о его смерти было ложью?

- Вы встречались со Стивеном Шварцем?

- Нет.

(Конечно, нет. Это был Хохочущий убийца).

Синий костюм вздохнул.

- Что ж, доктор Арден. Вы совершенно зря так уверены в надежности той информации, которой владеете.

- Простите? – почему-то засосало под ложечкой.

Серый костюм опять иронично улыбнулся.

- Вот это, - он положил перед Инеком планшет, - все отчеты экспертов по найденным на Флоре останкам членов пятой экспедиции. Мы оставим это вам, и вы сами можете внимательно изучить это позднее. А пока я скажу вам главное. Наши эксперты провели там почти месяц. Видите ли, они нашли останки всех членов пятой экспедиции, хотя и не сразу. Кое-что было найдено с большим опозданием и на значительном удалении от того места, где была найдена большая часть останков. Теперь понимаете?

- Простите, все еще нет.

Взгляд человека в сером костюме стал откровенно издевательским.

- Еще раз. Их было четырнадцать человек. Мы нашли останки всех четырнадцати человек. Останки, доктор Арден.

И тут Инек понял.

- Но кто же тогда…

- Именно, доктор Арден. Наконец-то вы начинаете понимать… Мы тоже очень хотим это знать. И очень рассчитываем на то, что вы хоть что-то для нас проясните…

«Дух некоторых людей идет впереди их. Если он останавливается, они умирают. Если человек выдает длинные списки объяснений и глубокомысленных мотиваций, почему он делает именно это, а не что-то другое, то означает это лишь одно - на самом деле он не знает, зачем, по-настоящему, он что-то делает. И он пытается рационализировать, найти опору там, где ее нет. Если ты что-то делаешь - то, по-настоящему, для этого есть только одна причина. А если их целый список - возможно, ты просто не хочешь признаться в своей истинной цели. Или ее просто нет, и ты лишь заполняешь пустоту рационализацией, дающей иллюзию контроля и ума. Дух некоторых людей идет впереди их. Если он останавливается, они умирают. Но свобода стоит смерти»

После их ухода Инек читал. Файл за файлом, модель за моделью. Раз за разом. Там были результаты генетической экспертизы и подробные описания повреждений. А еще были фото – сначала живых людей – а потом их останков. На фото совершенно точно был Стивен. И это были его останки. С теми же повреждениями, как и у других, за одним исключением – его сердце так и не было найдено. И, в соответствии с отчетом, тело Стивена, а вернее то, что от него осталось, было найдено последним, совершенно случайно, буквально за несколько часов до того, как поиски должны были сворачивать. Или, напротив – вовсе не случайно?

Ответов не было. Вообще ничего не было – опять.

К вечеру, когда за ним заехала Джейн, чтобы отвезти его на очередное ток-шоу, Инек уже ничего не соображал, и был просто не в состоянии разговаривать. Полтора часа он как китайский болванчик только кивал и улыбался. Джейн работала за двоих, и к концу записи было заметно, как сильно она устала. Инек все слышал, и ему все было безразлично.

Когда запись закончилась, Джейн, не сказав ни слова, пошла к машине. Инек побрел за ней, привычно сел на заднее место и закрыл глаза. Машина не тронулась с места. Он открыл глаза и заметил, что Джейн, сидя вполоборота на водительском месте, пристально смотрит на него.

- Скажи мне, - тихо проговорила она, - что с тобой не так? Инек, ты здоров, у тебя есть деньги, ты знаменит – почему же ты так тотально несчастен? Ты реализовал главную мечту всего научного сообщества, тебе сказочно повезло – и ты не просто абсолютно несчастен – ты еще и заражаешь своим горем других.

- Потому что там нет города, Джейн. Но никто не хочет этого слушать. Как я могу быть счастливым, если раз за разом я свидетельствую ложь, получаю за это деньги, и это делает меня знаменитым и кумиром миллиардов? Ложь.

- Но почему? Где ложь? Ты предсказал место, где будет найден город. Там был найден город. Разве это не повод для гордости?

- Там было поселение, но это не Аларан. Не то, что как вы думаете, есть Аларан.

- Но ведь все сошлось!

- И именно поэтому во всем этом нет совершенно никакого смысла!

Они помолчали.

- Ну вот, - горестно проговорила Джейн. – А я надеялась, что ты наконец-то перестал думать, что ты умираешь…

- Да, перестал. Потому что я умер.

- Хватит!

- Джейн, я не хочу всего этого. Все эти шоу и выступления – я не хочу продавать себя. Я чувствую себя вещью. Я не могу так больше. Поэтому, пожалуйста, отмени все. Я больше никуда не поеду, и не буду нигде выступать. Закончим на этом.

- Но, Инек!

- Джейн, пожалуйста. Просто сделай это.

- Дурак ты, Инек, - и она забегала пальцами по панели управления.

С тех пор все его дни опять стали одинаковыми – только уже по-другому.

Он поздно просыпался, пил сиреневый чай из чашки с щербинкой, садился перед три-визиром, и смотрел все подряд, бездумно переключая каналы. На обед он что-нибудь заказывал из ресторанчика, и, закинувшись еще горкой транквилизаторов, что-то читал в интернете, чтобы через мгновение это забыть. Вечером приходила Джейн, и они о чем-то разговаривали – кажется, о ее работе. Когда она не приходила, Инек всю ночь сидел перед три-визиром и щелкал с канала на канал. Иногда, когда погода была хорошей, он ходил в парк, но чаще, все-таки, оставался дома, где не нужно было принимать никаких решений. На телефонные звонки он не отвечал. Однажды даже Рисса звонила – но он так и не смог себя заставить взять трубку. А почту он почему-то читал – приблизительно так же, как новости – не запоминая абсолютно ничего, и не считая нужным отвечать.

Вспомнить он не мог, думать – не хотел. Просто не было ничего, на что имело бы смысл обратить внимание. Инек даже не знал, сколько времени он провел в таком состоянии, потому что это состояние было вне времени и вне действия. Он мог только наблюдать, и, если у него было хоть малейшее сомнение в том, что он должен сделать – он просто не делал. А потом он получил то письмо о похоронах. Дочь профессора Вэя, с которой он был шапочно знаком, писала, что отец умер, и приглашала Инека на похороны. И он не смог. Не смог не поехать.

День выдался дождливым. Бредя по темной дорожке Инек думал, что для смерти нет времени лучше – она так незаметна и естественна, когда опадают листья. И комья земли, и черные деревья, и побуревшая листва – все было об одном и в одном ритме. Даже его плащ хлопал на ветру как крылья ворона. Людей почему-то было много. Инек специально приехал поздно в расчете на то, что там никого не будет, и теперь остро переживал свою неуместность. Лица были сплошь незнакомые, почти все принесли белые тюльпаны – любимые цветы профессора, которые тоже выглядели как-то неуместно. Инек не стал подходить близко, стараясь держаться в тени под деревьями, и надеясь на то, что его не узнают, и не попросят что-нибудь сказать, потому что сказать ему было нечего.

Да, ему жаль. Просто жаль, когда человек становится местом, как до этого местом стала О Ди На. Интересно, понравились бы ей белые тюльпаны… Она любила пустыню. Ей бы все здесь показалось слишком мокрым и темным. Ему жаль, что она умерла. Все умирают. Как странно жалеть о том, чего избежать невозможно в принципе. Странно быть тем, кто жив, когда кругом смерть. Смерть охотится на него, берет в окружение, загоняет как зверя. Куда? Если бы этого не было – стал бы он двигаться?

Инек невольно оглянулся, и вздрогнул: прямо за его спиной стоял сапог. В смысле – альдебаранец. По спине поползли холодные дорожки пота. Пытаясь преодолеть свое почти паническое состояние, Инек сделал шаг назад и вбок, чтобы альдебаранец оказался чуть впереди.

- Простите, - с трудом проговорил Инек пересохшими губами, - вы были учеником профессора?

У сапога нелепо сморщилось и задвигалось голенище.

- Смерть – это единственное, чем нельзя поделиться. Ты приходишь в этот мир в тотальном одиночестве – и уходишь из него так же. Можно отдать любовь, принять чужую боль – но Смерть – это то, что навсегда останется с тобой и то, что невозможно у тебя отнять. Посмотри, каким целым это тебя делает!

Инек сглотнул. Господи, эта тварь повторила каждое слово. И, о, ужас! – сам Инек помнил эти слова абсолютно точно. Все, до единого. Ее слова. Как вообще он мог забыть? Почему он решил, что забыл, если это всегда было в нем и никуда не девалось?

- Вы здесь из-за меня? - с трудом выговорил он.

Это был тотально нелепый вопрос, но ничего другого ему просто не пришло в голову, а молчать было еще более разрушающим.

- Я – нет, - вдруг очень отчетливо проговорил альдебаранец. – Но это не имеет никакого значения. Тебе ведь не ответ нужен.

Единственное, о чем в этот момент мог сейчас думать Инек – это лишь бы альдебаранец вот прямо здесь не умер.

Альдебаранец не умер. Он куда-то пропал, как только Инек отвел глаза. Точно так же, как это делала Таис. Он ведь это помнил – о, как хорошо он это знал!

Возвращение домой было каким-то бесконечным.

Я получил ответы – но, может быть, с самого начала был не тот вопрос? Чтобы понять – мне нужна пустота. Заполненность заслоняет меня самого от меня, но вот, стоит встретиться со смертью, и ты видишь обнаженности мира, потому что от смерти невозможно закрыться. Я так долго искал ответ – а теперь я начинаю искать вопрос. И вопрос, кажется, оказывается совсем не тем, на который я искал ответ. Чего же я хочу так сильно, что меня невозможно этого лишить?

В квартире было темно. Только включив подсветку стен, Инек увидел забившуюся в уголок дивана Джейн.

- Что-то случилось?

- Я звонила тебе весь вечер.

- Я был на похоронах. Профессор Вэй.

Джейн вскинулась.

- Он тоже… Но ты мог бы включить телефон по дороге домой!

Инек медленно сел в кресло напротив жены.

- Я не думал, что мне это может понадобиться.

- Тебе – нет. Тебе никогда ничего не нужно. Но это могло понадобиться мне. Ты хоть один раз обо мне подумал?

- Джейн, это мой телефон. Я имею права его выключить. Я имею права не отчитываться о том, где я нахожусь. Я ведь не звоню тебе с вопросом о том, где ты.

- Потому что тебе наплевать.

Он вздохнул.

- Что случилось? Кроме того, что я не брал трубку.

Джейн посмотрела прямо на него, и он заметил, что лицо ее мокрое от слез.

- Папа умер. Сердце. Несколько часов назад. Просто не проснулся.

Инек выдохнул. Смерть охотится. Смерть подталкивает. Она – повсюду. О Ди На, Вэй, теперь бывший сенатор. И еще она. Что с ней? Что там случилось?

- О, Джейн, мне так…

- Тебе наплевать, - сухо отозвалась она. – Тебе абсолютно наплевать на моего папу, который делал для нас все, абсолютно все, слышишь! – она всхлипнула. - Он так мечтал о внуках. И не дождался.

Инек растерялся.

- Да я об этом слышу в первый раз!

- А если бы я тебе сказала, ты бы тут же кинулся вынимать блокиратор?

Он прикусил губу.

- Мой шаттл через четыре часа, - уже спокойней проговорила Джейн. – Мы должны поговорить. Здесь и сейчас. Чтобы все стало ясно, и я знала, с чем мне улетать. И к чему мне возвращаться.

- Хочешь чая?

- Ненавижу твой чай.

- Ладно. Подожди пару минут. Я сделаю себе.

Она не шевельнулась.

Инек залил ароматные листья кипятком и подержал руки на заварочном чайнике. Самое приятное ощущение за день. Он налил чай в свою (нашу с ней!) чашку и прошел в гостиную.

Джейн сидела в той же позе.

- Ты вытащишь блокиратор? Я хочу ребенка.

- Нет. Прости.

- Почему?

- Потому что не хочу.

- Да? А ты вообще чего-то хочешь? Кроме своего города?

Инек сделал глоток. В горле словно расцвел цветок. Действительно, вкус, идущий изнутри.

- Настоящего, - медленно проговорил он. - А то, что я вижу вокруг – лишь жалкие пародии на свободу. И ты раз за разом пытаешься заменить настоящее подделкой.

- Инек, мы говорим о детях!

- Именно. Мы говорим о том, что должно быть целью, а не средством. У меня нет таких целей. Мои цели в другой плоскости, не в этом мире. А ты пытаешься спасти наш брак, посадив в треснувшую лодку еще одного человека.

- Тебе это ничего не будет стоить.

- Джейн! Посмотри на меня! Мне УЖЕ это обходится слишком дорого! Все это.

Она всплеснула руками:

- Но мне ничего от тебя не нужно! Я просто хочу, чтобы ты был рядом и у меня был от тебя ребенок!

- Я об этом и говорю! Меня все это не устраивает уже сейчас. Я хочу отдавать, я могу отдавать, мне есть, что сказать! Просто все то, что я могу дать, не имеет для тебя ни малейшей ценности. Кроме спермы, видимо.

- Да? А что ты отдаешь? Ты взял на себя решение хоть чьих-то проблем, кроме собственных? Ты в чем-то мне уступал? Что вообще ты сделал для меня?

Он не мог сказать словами.

Вообще не мог сказать.

- Ну же!? Скажи хоть что-нибудь!

- Не могу. Я могу лишь сказать, что изменилось. Я ничего не хочу для тебя делать. Я просто больше тебе не верю…

- Что? – Джейн настолько удивилась, что даже не заметила, как упал с колен телефон. – Я тебе когда-нибудь лгала? Ты хоть понимаешь, в чем ты меня упрекаешь?

- Это не упрек. Ты же хотела получить ответ – вот я и отвечаю. Я не знаю, как это объяснить, чтобы ты поняла, чтобы ты не обиделась, - он чувствовал себя жалким, погребенным в объяснениях… - Я никогда не переставал восхищаться тобой. Были моменты, когда ты просто спасала меня. Я знаю, что если ты берешься что-то делать, ты сделаешь это хорошо, так хорошо, как это только возможно. Но это хорошо лишь для тебя, потому что ты никогда не давала себе труда услышать меня. С чего мне верить тебе? Ты думаешь, я живу в мире своих фантазий? Но для меня ты живешь в нереальном мире, лишь созданном твоими желаниями.

- Моими желаниями? Ты сейчас о чем?

Инек медленно выдохнул. Вот сейчас. Он это сможет.

- Джейн, послушай. Ты построила потрясающий мир – полный вещей, удовольствия, комфорта, но это твой мир. Все это не имеет никакого отношения ко мне. Да, мне нравится этим пользоваться, но это на самом деле мне не нужно и неинтересно. А того, что мне нужно, у тебя нет, и никогда не было. Все те вещи, что ты делаешь, ты делаешь не для меня. Ты их делала потому, что сама этого хотела. Ты бы мир перевернула, спасая меня – но не ради меня, а потому что я тебе нужен. Ты исполняла мои желания – не потому что МНЕ это было по-настоящему нужно, или ты заботилась обо мне, а потому что тебе это доставляло удовольствие.

Да, я почти ничего не делал для тебя. У меня нет никаких иллюзий по поводу своей мотивации, и мне бы никогда не пришло в голову тебе лгать. А ты создала сказку о любви – потому что мысль о том, что это не любовь, а просто форма сделки, для тебя оскорбительна.

- Сделка? – по щекам ее текли слезы. - Что же я получила с этой сделки?

- То, что хотела. Ты хотела меня – во всех смыслах. И ты меня получила. Ты умная, сильная, богатая – ты все всегда получала. И ты получила меня. Зачем же это хотение называть любовью? Любовь - это когда ты готов что-то сделать для другого не потому, что ты что-то с этого получишь, а потому, что это нужно другому. Не тебе. Что хоть один раз ты сделала не для себя, в конечном итоге?

Повисло молчание.

- Ты снимаешь с себя ответственность за наши отношения, - наконец проговорила она.

- Я просто называю вещи своими именами. Я сам позволил тебе все это сделать. У меня не было сил сопротивляться. Ни твоей воле, ни твоей страсти. У меня никогда не было сил противостоять или держать удар. Я умею лишь уходить. И мы оба знаем, что я не очень хороший человек. Я тот, кто сделал тебе очень больно, потому что сам все время старался избегать боли, и тот, кто был эгоистом. И останусь им – разве ты в этом сомневаешься? И разве я виноват, что тот приз, за который ты так долго боролась, оказался совершенно не тем, что тебе хотелось? Ты просто пришла и взяла – не разбираясь, не понимая, а потом удивляясь, почему же игрушка работает так плохо и доставляет так мало радости…

Ты прогнула меня, ты заставила меня играть по твоим правилам – а теперь ты не понимаешь, почему я так далеко и ты не можешь до меня докричаться… А ты хоть раз меня слышала? Как я умолял меня пощадить? Как я суткам не мог говорить от боли? Ты, правда, думала, что я так же силен, как и ты? Когда я молил о капле простого человеческого участия, что делала ты?

- Я строила наше будущее!

- Ты делала то, что хотела! – Инек в отчаянии схватился за голову. - Я не знаю, Джейн, как мне еще тебе это сказать. Ты испортила хорошую вещь, Джейн. Сама, своими собственными руками. Своей волей, своей страстью, своими знаниями и своим наплевательством, убежденностью, что все как-нибудь сложится. И все будет так, как ты хочешь. Понимаешь, ужас даже не в том, что оно само не сложится – само ничего не складывается, когда речь идет о глубоких ранах и сильных чувствах. Ужас в том, что ты отказываешься видеть и понимать, что все сломано, что раны не зарастают. Ты своим железобетонным оптимизмом делаешь вид, что все в порядке и ничего ужасного не происходит. У тебя – может быть. Но ты подумала обо мне, о том, что мне все так же больно? И так же плохо? О чем, кроме себя, ты думала?

Она открыла рот, чтобы ответить, но не смогла издать ни звука.

- И знаешь, что еще хуже, - говоря, Инек не поднимал голову, – что ты сама принимаешь решения о том, плохо мне или нет, нужна мне помощь или нет. Когда я прошу, ты сама предпочитаешь решать, какие из моих просьб о помощи считать блажью и выдуманной проблемой, а на какие - реагировать. Тебе хотелось, чтобы весь мир помещался в твой идеал жизни: дом, дети, работа, семья, успех, деньги, удовольствия, комфорт, легкость – что там еще в твоем списке? У тебя все это есть. И у тебя нет меня.

- Ты что - упрекаешь меня в моей силе?

- О нет! Я упрекаю тебя в том, что ты со своей силой просто не учитываешь моей слабости. Тебе даже в голову не приходит, что я не спорю с тобой не потому, что не хочу, а потому, что не могу. И при такой разнице сил, единственное, что я могу делать - это вести партизанскую войну. Соглашаться – и спокойно за твоей спиной делать по-своему.

- Но если ты сам ничего не решаешь и не берешь ответственность – значит, это буду делать я.

- Делать так, как нравится тебе. Это я и пытаюсь тебе объяснить.

- Но ты всегда молчишь!

- Еще раз. У меня нет сил с тобой воевать Джейн. Нет сил объяснять. Мне легче смолчать. Я не могу больше. Правда. Я буду всегда с тобой соглашаться. Во всем. Потом просто ждать, пока ты уйдешь, и тихо делать по-своему.

- Но почему нельзя сказать, просто сказать и объяснить!?

- Ты меня не слышишь! Даже сейчас! Когда я говорю что мне больно, мне плохо – ты киваешь и продолжаешь делать все так, как и делала! Думая, что я справлюсь. Думая, что когда будет невмоготу, я прокричу громко-громко и смогу тебя переубедить. Но я не смогу, Джейн! Что бы я не сказал, как бы мы сейчас не плакали вместе и не занимались любовью, как бы ты не обнимала меня всю ночь, и как бы мы не извинялись друг перед другом – ничего не изменится. Мы или смиримся с этим, или расстанемся.

- Почему не изменится? – глухо спросила она. – Ты не веришь, что я могу изменить свое поведение?

- Поведение? Можешь. Как и я. Но это ведь будет маска, игра на публику. Чтобы что-то изменилось внутри, по-настоящему, должна быть какая-то очень сильная мотивация. Это должно быть зачем-то очень сильно нужно. Настолько нужно, что, не раздумывая, подставишь собственное горло. Посмотри мне в глаза, и скажи, что тебе это по-настоящему, жизненно, больше всего на свете нужно.

- А ты бы сделал это ради меня?

И он сказал главное слово в своей жизни.

- Нет.

- Почему? – она уже не плакала.

- Я заключил другую сделку.

- И что ты получил?

(Опять! Этот проклятый вопрос и единственный ответ на него).

- Разбитое сердце.

- Оно того стоило?

- У меня не было выбора. Это было и остается важнее всего на свете. Уже поздно что-то менять для меня. Для тебя – нет. Но ведь для тебя цена слишком высока?

- Какая удобная позиция. Ты уже сделал свой выбор, ты уже все нашел. Поэтому измениться должна я…

- Мне жаль, что это выглядит так. Может быть, это на самом деле так и есть. Я не знаю. Но я был честен.

- К черту твою честность! Сейчас ты просто оправдываешь свои трусость и слабость!

- А ты думала, что все на свете будут вести себя так, как ты? Что все обладают теми же ресурсами, что и ты? Раньше ты упрекала меня в том, что я не говорю тебе правду – а что ты делала для того, чтобы я сказал тебе правду? Вот, ты слышишь ее сейчас – и она тебя не заботит. Что вообще заботит тебя кроме собственного удовольствия и чувства твоей победы, в том числе и надо мной? Твоя любовь не делает свободным. Она делает комфорт. Ты хотела, чтобы у нас все было как у всех: семья, дети, дом, работа, обязательства, мечты. Если бы мне было хорошо от всего этого, неужели ты думаешь, я бы находился в этом непроходящем состоянии полубезумия? Думаешь, людям, которых ничто не гонит, придет в голову раскапывать города?

- Я все время предлагаю тебе способы быть счастливым. Но ты от всего отказываешься!

- Ты просто не хочешь признать, что мне плохо. Ты отказываешься признавать мою боль. И ты лишаешь меня права на смерть. Ты подменяешь мою жизнь, ту, в которой я умираю, своей безопасной пластмассовой клеткой. А я имею право на смерть. Я имею право отказаться от спасения – иначе чего бы стоила моя свободная воля? Одна вещь, во имя всех святых Джейн, я молю о признании тебя только одной вещи – что мне плохо, и это не блажь. У меня есть причины быть несчастным – какими бы нелепыми они тебе не казались. Я имею право быть несчастным – сколько бы усилий ты не приложила, чтобы сделать меня счастливым.

Она смотрела на него расширенными и совсем сухими глазами.

- Разве можно делать так больно тому, кто тебя любит?

- А разве любовь – это броня? Она как-то по-особенному защищает?

- Неужели ты думаешь, что мне все это дается легко?

- Так что тебя держит?

- Я люблю тебя!

- Ты любишь себя. Свой комфорт. Свои эмоции, которые ты испытываешь, когда я рядом. Свое чувство победы. Свои вещи. Это ты любишь, да.

- Господи, откуда в тебе столько жестокости… И как ты можешь меня упрекать в том, что я тебя не слышу, когда ты даже не давал себе труда поговорить со мной все эти месяцы. Ты ни разу, Инек, ни разу не начал разговор первым!

- По-твоему, что может меня занимать? Твои новые платья? Успехи твоего отца? Сообщения о том, кто с кем спит? Дай мне тему, хоть одну тему, кроме той, где нам сегодня ужинать, на которую нам было бы интересно говорить друг с другом! – он с трудом перевел дыхание. - Чтобы говорить, по-настоящему говорить, нужно общее, вот то самое, абсолютное – когда ты понимаешь, что слушающий никогда не оставит тебя во тьме, он будет рядом. Он проведет тебя сквозь метеоритный дождь. Чтобы говорить – нужно быть вместе. Когда мы были с тобой вместе?

- И что, по-твоему, я должна была делать?

- Тебе достаточно было бы просто принимать меня. Таким, какой я есть.

- Принимать тебя? – горько отозвалась Джейн. Она покачала головой. – Знаешь, в детстве у меня была собачонка. Мне подарила ее какая-то родственница, было неудобно отказываться. Эта собачонка была из бракованного помета, ну или как там это у собачников называется. В общем, у нее были какие-то проблемы с психикой. – Инек вздрогнул. Джейн не смотрела на него. – Иногда ее просто переклинивало. Необъяснимо, без всяких внешних причин. Может – раз в месяц, может – раз в год. Она ни с того ни с сего кидалась и кусала. До крови. Могла цапнуть, когда просто проходил мимо. Или когда ее кормил. Или когда пытался погладить.

Я, правда, ее любила. И мы пытались ее воспитывать. Папа ее и бил, и колол чем-то – все бесполезно. Все в доме были покусаны, хотя бы по одному разу. Все, кроме моей мамы. Знаешь, почему? Она единственная из всех в доме, как ты выражаешься, приняла эту собаку такой, какая она есть. Она знала, что собака может укусить в любой момент. Она знала, что собака просто больная. Они никогда на нее не ругалась и не пыталась ее наказать или задобрить. Она просто ее к себе не подпускала. Совсем. Ни под каким видом. Она знала, какая она. И мама ни разу не подошла к ней ближе, чем за десять шагов. И ни разу не прикоснулась за те пять лет, что собака у нас прожила. Это мы, пытаясь что-то изменить, взаимодействовали, пытались сделать хоть что-то. И были покусаны, да. Хоть и раз в год. А мама не пыталась. Они приняла все таким, как оно есть. А если бы не было никого из нас, собака, скорее всего, просто бы умерла с голода.

- И что с ней стало потом? – глухо проговорил Инек.

- Укусила папу в очередной раз, и мы сдались. Усыпили, - она перевела дыхание. - Я так старалась для тебя. Это для тебя я устраивала все эти встречи с журналистами, интервью, статьи…

- Для меня? А с чего ты решила, что мне это нужно?

- Да, - уже очень спокойно ответила она. – Это было нужно мне. Потому что это был единственный способ хоть чуть-чуть к тебе приблизиться и хоть немного с тобой поговорить.

- В конечном итоге, это не сработало, - горько отозвался Инек. - Джейн, прости меня, прости меня за все, ради бога, умоляю тебя, я так виноват перед тобой. Мне жаль, так жаль, но когда-то нужно признать, что все это не сработало, да и не могло сработать. Я знаю, что говорю сейчас ужасную вещь. Но ты же тоже понимаешь, что наша близость и наши отношения не стоят всей это боли, усилий и лжи. Там нет ничего, за что стоило бы бороться. Ты знаешь, как много ты для меня значишь, но я не вижу будущего. Только одну бесконечную борьбу с собой и с тобой. А если я прекращу эту борьбу – ты просто поглотишь, уничтожишь меня, не со зла, а из любви и заботы о нашем будущем. Ты и так почти сожрала меня – я выжил только благодаря Аларану, но сейчас Аларана нет, и … и я не знаю, не знаю….

- Ты действительно хочешь, чтобы я ушла?

- Нет, господи, конечно нет. Меня до смерти пугает это. Я не знаю, как жить без тебя в этом мире. Совсем. Я ничего не могу в этом мире без тебя. Но я знаю, как это – с тобой. С тобой меня нет. И ты не будешь меняться ради меня. Ты будешь изменять и подчинять меня. Я не могу заплатить такую цену. И воевать с тобой я не могу. Поэтому освободи меня, пожалуйста. Просто дай мне уйти.

- Ну что же, - после долгой паузы проговорила она, - как пожелаешь. – По-твоему, я ничего не делаю для тебя? Так вот это я сделаю для тебя. Так, как ты хочешь – я отпускаю тебя. Больше никаких возвращений, ожиданий и надежд. Уходи, Инек, и не возвращайся. Никогда не возвращайся. Прочь из моей жизни и из моей квартиры, пожалуйста.

Она встала.

- Думаю, я вернусь через неделю. И я надеюсь, что моя квартира будет свободна от твоих вещей и тебя. Завтра утром я позвоню адвокату, чтобы она занялась бумагами на развод. Прощай.

Она не прикоснулась к нему.

Инек остался смотреть на свою опустевшую чашку.

«- как ты умираешь? - я уже мертва. - как ты живешь? - я структурирую хаос. - где ты живешь? - здесь и сейчас - к чему ты идешь? - к свободе»

Инек проснулся в тишине и одиночестве – как и все предыдущие дни. Несколько минут он пытался понять, что именно изменилось, и лишь после первой чашки чая смог собраться с мыслями.

Это все уже было не о Джейн. Инек медленно съехал на пол, опираясь спиной о прохладную стену. Что произошло НА САМОМ ДЕЛЕ? Что он чувствует?

Джейн не будет. И он ничего не чувствует. Он знает, точно знает, что смертельно боялся ее ухода, что ему нужна была эта мысль о том, что она рядом, что она появится по первой просьбе. Теперь ничего этого нет, и он по-прежнему ничего не чувствует. Он цеплялся за нечто, что оказалось абсолютно не важно. И он даже не чувствует облегчения – а только ту самую пустоту, которая больше уже ничем не заполнится, потому что ничего нет. Нет города. Нет ее.

Чай давно остыл, а Инек продолжал сидеть у стенки и смотреть на противоположную стену.

Мне столько раз доказывали, что мир хорош, и что у меня все благополучно, и что я ошибаюсь и неправ, раз всего этого не вижу. И что я не могу чувствовать того, что я чувствую, что все мои чувства – ложь, а объективная реальность это то, о чем свидетельствуют другие. И вот, наконец, оставшись в пустоте, я знаю то, что знал всегда.

Мир – это ад. В нем все плохо, все невыносимо, и нам никогда не выиграть. В этом нет, и никогда не было ни радости, ни счастья. У этой реальности можно вырвать крохотные кусочки удовольствия, но это никак не меняет целого. И если у других все в порядке – возможно, это определяет не мир, а наш собственный мозг – еще более ужасная ловушка, из которой нам никогда не освободиться. Мозг и гормоны. Я могу отрубить себе руку – но как добраться до ДНК и перепрошить всю систему?

Чуть больше тестостерона – и ты ярок и активен, чуть меньше – и ты никому не интересный слабак. Немногим больше окситоцина – и ты счастливая мать. Немногим меньше – у тебя депрессия на годы. Чуть меньше йода в щитовидке – и ты уже кретин. Просто набор химических элементов, определяющий реальность. И это люди называют истиной! И мне ставят в упрек то, что моя фабрика эндорфинов работает не так эффективно, как у окружающих!

Да мир безумен!!!

Радость от достижения, поощрения и социального контакта? Это же просто немного гормонов в нужном месте и в нужное время, и наследие обезьяноподобных предков, которые, как всем известно, были социальными животными. Неужели это и есть наш предел? Дело не в том, что у меня нет надежды. Я просто не знаю, на что надеяться. Я не задаю вопроса, потому что ни один ответ мне не походит, потому, что в неправильном мире не может быть правильного ответа. И нет никакого выхода – кто-то все прописал до нас, кто-то задал все системы, эти гормоны, и эту социальность, и эти правила. А потом нас зашвырнули в этот мир и сказали – вот правила, играйте! А не желающий играть будет сожран.

Они что, там, правда, думали, что лишили меня выбора? Что их системы могут оказаться сильнее и смогут управлять мной?

Инек встал. Очень медленно и спокойно он прошел в ванную и пустил горячую воду. Вернулся на кухню и взял нож. Мгновение поколебался, раздумывая, стоит ли надиктовать прощальную записку, решил, что не стоит, и, бросая снятые вещи прямо на пол, залез в ванную.

Было тепло. Он утроился поудобней, оперся головой на подушечку, задумчиво посмотрел на руки, после чего взял нож и начал делать длинные продольные разрезы.

Странно, что это не было больно. По крайней мере, не так больно, как жить. Почему все всегда было или больно или трудно? Дышать трудно. Просыпаться каждый раз и начинать движение. Все трудно. От всего больно – каждое мгновение. И это не проходит ни на секунду: что бы ты ни делал, боль поднимается даже во сне. Со дна. Любое шевеление, порыв, даже взгляд, каждое действие – нескончаемое мучение. И единственная вещь, которая хоть как-то держала, это понимание, что когда тебе больно даже дышать и смотреть, хуже уже не будет. Ты можешь сделать все, абсолютно все – потому что тяжелее уже не будет. Нет большого ада, чем проснуться утром и понять, что сейчас тебе нужно встать – просто встать. И если бы кто-то знал, сколько воли мне нужно, чтобы просто вылезти из постели, никто бы удивился, что у меня хватило сил вручную раскапывать город.

Легко уйти, кода кругом лишь боль и безнадежность. А смог бы я это сделать, если бы в моей жизни был хоть кусочек радости? И стал бы я уходить, если бы там, впереди, меня ждал мой город? И действительно ли я – это то, что я ищу в себе? И то, на что я опираюсь – как сильно это Я? Что толку в выборе, если ты его не осознаешь? Разве я это выбирал? Распахнуть ставни на сердце. Разве мир состоит из того, что я о нем думаю? Но я не хочу, чтобы мир подчинялся моему мышлению - мне нужна неподдельность. Моя мысль – это слишком слабая опора, и это, по-прежнему, все, что у меня есть.

Почему же я думал, что у меня еще что-то было? Что вообще у меня было? Хоть когда-нибудь? А если никогда ничего не было – что за ответ я ищу? И к чему я иду – если и так ничего нет? Ты получил, то, о чем просил, так почему тебя удивляет, что там не оказалось будущего? Всю свою жизнь ты отказывался от того, что имел – потому что это казалось слишком трудным. И вот оно, логическое окончание всех прошлых решений: ты сам отказываешься от жизни. Ты готов на это? Это действительно то, чего ты хочешь?

Я хотел истину. И я искал ее в будущем – потому что мне всегда нужно было то, к чему двигаться. Аларан был моим вызовом. Вызов – всегда отсюда, но он не здесь. Он устремлен в будущее. А будущее – это не то, что само как-то сложится. Это то, что ты делаешь сам в полном осознании. И сейчас я лишаю себя этого будущего. Я лишаю себя не сейчас – сейчас пребывает вечно, его невозможно лишится. И с самого начала это было не о прошлом - своем или города. Это вопрошание о моем будущем. Осознание предполагает целеполагание. Настоящее имеет смысл только если оно так или иначе выстраивает будущее. Желанием, намерением, хотением – но оно должно быть мостом к будущему, а не само по себе. Само по себе – лишь у животных. Жить здесь и сейчас, лишь отвечая на вызов внешней среды – это путь животного. Дух воспринимающий сам ищет вызовы. Дух понимающий – сам их создает. В формировании будущего не может быть отсрочек, и нет ожидания. Может ждать дух, но будущее - будущее разворачивается каждое мгновение. И задача духа – поймать свой момент, когда он вступит в это будущее. То будущее, которое он сам выбрал. И которого ты сейчас себя лишаешь.

Аларан был будущим, которого я лишился. Значит, мне просто нужно найти новую цель и новый процесс, и, в конце концов, оно перестанет быть и тем, и другим. И цель эта должна быть чем-то очень четким, предельно ясным. Самый искренний ответ на вопрос о том, чего я хочу, и что я хочу получить. Я хотел мой город. Его больше нет. Я хотел ее. Ее тоже нет. Я хотел будущее. Но вижу лишь череду потерь, о которых даже не смогу никому рассказать – потому что ни у кого другого просто нет этого опыта. Как жить, когда потерял то, чего у тебя никогда не было? Создавать то, чего нет. И если некому спасать меня – кого могу спасти я, и с кем мне разделить боль? Тот единственный, реальный человек, с кем я могу хотя бы поговорить. Единственный, кто знает мою боль как свою. Стивен.

Конечно, я могу обойтись без тебя, я без всего научился обходиться в этом долгом пути, но среди всех этих потерь, Стивен, пожалуйста, я не могу потерять еще и тебя. И то, что я не готов сделать для себя, я смогу сделать для тебя. Даже если Смерть - всегда и во всем. Сидит там, внутри, и каждую секунду я заставляю себя двигаться вместе с ней, отыгрываю шаг за шагом, мгновение за мгновением. Вздох за вздохом – каждую секунду я побеждаю смерть. Я двигаюсь – на полшага – и она отступает на те же полшага. И сегодня я сделаю шаг. Только один шаг, просто чтобы мне было, для чего жить. Я встану сегодня. А вены перережу завтра. Если я совсем не могу перестать это делать и об этом думать, то, хотя бы, я сделаю это завтра. Только не сегодня. Я закончил с вопросами. Отныне я сам буду своим ответом.

И он потянулся к кнопке экстренной помощи.

«Или ты становишься частью какой-либо истории, например о боге, или часть твоей истории – смерть. Бог - это тот, кто бросает вызов всем. Когда ты сумеешь бросить абсолютный вызов, тот, от которого не спрячется никто – ты и будешь богом. Смерть – тоже вызов и тоже бог. Она приходит ко всем. Я смогу выиграть? Это зависит только от тебя. Брось вызов. Если ты бросишь вызов смерти, и она вступит в твою игру, это будет означать, что она не успеет заставить тебя играть по ее правилам. Ты сможешь видеть свой путь настолько ясно, что все остальное потеряет смысл и исчезнет в тени этого».

Врач сказал, что сможет убрать и шрамы, но это займет время. Инек сказал, что ему все равно, а время – это все, что у него осталось. Вместе со шрамами.

Он вернулся в квартиру Джейн за своими вещами. Заказал билет в Нео-Роттердам, и начал собираться. Вещей оказалось совсем немного, и они все поместились в рюкзак, который отдала ему О Ди На. Оставшееся перед отъездом время он пил чай и смотрел в окно. В самом деле, ведь отличная квартира. Он больше никогда сюда не вернется. Инек бросил взгляд на часы, в два глотка допил чай и бережно завернул в свитер чашку и чайник. Еще раз оглянулся, хотел сложить планшет, а потом снова присел и заказал венок из белых роз на похороны мистера Джефферсона, и охапку свежайшей и возмутительно несезонной лиловой сирени для Ла Риссы. Карточку он попросил не прикладывать.

В Нео-Роттердаме ничего не изменилось. Инек хорошо помнил адрес, даже сам дом №48, напоминающий четырехэтажный каменный сарай, врезался в память намертво. Но теперь вместо таблички со списком жильцов, на доме была только одна неприметная вывеска: «Приют». Реальность опять напомнила о себе, оказавшись отличной от всех ожиданий. Почему он вообще осмелился думать, что все будет так, как он запомнил?

Стоя на другой стороне дороги, Инек рассматривал здание и пытался решить, что ему теперь делать. Конечно, Стивена там уже нет. Может быть, он нашел другое место под звездами, или Служба безопасности Земли до него добралась, или он умер. В самом деле, ведь все умирает – почему бы не предположить, что…

Все, что угодно. Даже если нет ни одного шанса, все равно можно создать то, чего нет. Терять ведь тоже нечего. И Инек направился к дому.

За стойкой сидела молодая девушка.

- Добрый день, мисс. Не подскажите ли мне, когда здесь был открыт приют? В этом доме раньше находился один человек, но теперь, кажется, я потерял с ним связь…

Девушка улыбнулась. Глаза у нее были синие-синие.

- Я могу проверить список бывших жильцов. Мы просили их оставить новые координаты на всякий случай. Как звали вашего друга?

Инек замер. Меньше всего ему хотелось произносить это имя вслух, к тому же, он был уверен, что нового адреса Стивена нет в общем списке. Он машинально улыбнулся девушке, напряженно соображая, что бы такого ответить, но вместо умных слов, в голове било молоточками только одно, привычное и много раз слышанное: «Не верь словам». Но, если не слова, то, что же остается?

- Взгляните на его фото, мисс. Возможно, вы его здесь видели? – Инек достал планшет, быстро воспроизводя трехмерное изображение.

- О! – лицо девушки изменилось. – Не может быть! Так это ваш друг!

- Простите? – теперь Инек боялся сказать что-то лишнее.

- Подождите минуту, - затрещала девушка, - я позову директрису. Наконец-то нашелся хоть кто-то, кто знает о нашем Джоне! Это было так печально – мы не смогли узнать его имя, потому что в мировой базе не было никакой информации о его ДНК!

Инек забыл, как дышать. В мировой базе БЫЛА информация о ДНК Стивена. Вместе с пометкой о том, что Стивен уже чуть ли не десять лет мертвее мертвого. Инек сам это проверил после того, что он прочел в документах, оставленных ему СБЗ. Думай, думай быстрее!

- Простите, мистер…, - за плечо его тронула импозантная пожилая женщина.

- Арден, доктор Инек, - он вежливо поклонился. – С кем имею честь?

- Ника Иванова, к вашим услугам, - она говорила с еле заметным акцентом. – Это большая честь для нас, доктор Арден. Я прочитала несколько ваших статей. Чем мы можем вам помочь?

- Я так вам благодарен, госпожа Иванова! Я и моя семья никогда не забудем, что вы сделали для нас!

Госпожа Иванова опешила.

Инек смотрел прямо ей в глаза.

- Это очень личная и печальная история. Мне бы хотелось рассказать ее вам… эээ… без свидетелей.

- Конечно, - Иванова машинально оглянулась. – Пройдемте в мой кабинет.

Инек перевел дыхание. Кажется, пока все идет не так плохо.

- Речь идет о моем брате, - проникновенно начал он, присев на диванчик. В кабинете все было каким-то миленьким. И почему-то зеленым. – Не родном, конечно. Константин, - выпалил он первое пришедшее в голову имя, – нелегальный эмигрант, поэтому данных о его ДНК и не было в земной базе. Он не является гражданином Содружества.

- Гм, - видно были, что Иванова немного опешила. - Простите, вы понимаете, что это не совсем законно?

Инек потупился.

- Это моя семья. Я только что развелся с женой, и Константин – это все, что у меня осталось от моей семьи. Я планировал встретиться с ним после возвращения с Флоры, но я задержался, вы знаете, почему, а он не вышел на связь. Все эти месяцы я думал только о нем, я проверил все больницы, морги, приюты. Это потребовало от меня столько душевных сил, что сейчас у меня даже нет сил радоваться. Я просто хочу забрать своего брата. Под личную ответственность, конечно.

Госпожа Иванова печально смотрела на Инека.

- Доктор Арден, при всем моем уважении, вы же понимаете, насколько это сложная и неоднозначная ситуация… Теперь мы обязаны поставить в известность иммиграционную службу.

- Простите, но ведь вы не сделали этого раньше?

Иванова замялась.

- Ваш брат болен. Очень болен и…

- И вы не хотели, чтобы это выглядела как ваша вина? – закончил Инек.

- И мы не хотели отдавать инвалида государственным службам, которые не смогут предоставить ему надлежащий уход, - твердо продолжила Иванова.

- Тем более, зачем сейчас это делать? Пожалуйста! – Инек вообще не мог вспомнить, когда последний раз он говорил с таким придыханием. - Я смогу обеспечить ему уход. Я сам буду заботиться о своем брате. Никто не узнает об этом. Я возьму всю ответственность на себя и компенсирую вам все неудобства, связанные с его содержанием. Госпожа Иванова, пожалуйста, не лишайте меня семьи. Константин должен вернуться домой, и нашему государству незачем об этом знать, по крайней мере, сейчас. Проблемы с его гражданством я решить смогу, вы же понимаете.

Она вдохнула.

- Да, я понимаю. Но учтите, что если эта история выплывет, я буду все отрицать, и первая вменю вам похищение.

- Конечно, - улыбнулся Инек, поднимаясь с кресла. – Покажите его.

Он шел по лестнице, а в голове у него бились молоточки: я справился, справился! Я действительно был хорош! Переживание новой силы и возможностей окрыляло. Они поднялись на самый верх; все здесь было перестроено, но лестница, все так же, вела на чердак. Теперь там было что-то вроде мансарды. Иванова открыла некрашеную дверь, и Инек, опустив голову, чтобы не стукнуться о низкий косяк, прошел внутрь.

Комната была очень маленькой и светлой. Большую ее часть занимала кровать, на которой в какой-то странной позе сидел человек.

Инек подошел поближе, и присел на корточки.

- Стивен, - еле слышно позвал он.

Человек не шелохнулся.

- Он вас не услышит, - заговорила Иванова. – Это кататонический ступор. Он с самого начала в таком состоянии.

- Просто вот так сидит? – Инек встал.

- Если его положите – будет лежать. Посадите – будет сидеть. Поставите – будет стоять. Он на искусственном кормлении.

- Он нас слышит?

- Он не глухой и не слепой, если вы об этом спрашивали.

- Кататония излечима?

Она пожала плечами.

- Возможно доведение до стадии ремиссии. Но в данном случае, вопреки всем прогнозам, нет ни малейшего просвета.

Инек опять вздохнул. Что же, будущее никогда не открывается с легкостью.

- Дайте мне неделю. Я должен все подготовить дома, и тогда вернусь его забрать.

- Конечно, - Иванова едва заметно повела плечами. – После того, как он столько был у нас, неделя ничего не решает.

- Спасибо, - Инек последний раз бросил взгляд на Стивена, и вышел из комнатушки. – И мне нужен будет номер вашего счета в банке.

Это заняло почти две недели, но на исходе этого срока Инек смог перевезти Стивена в старенький дом своей покойной тетки почти на границе Голландии и Германии. Приходилось учиться жить заново.

Для Стивена, казалось, ничего не изменилось. Он так и оставался в тех позах, которые придавал ему Инек. Инек мог оставлять его в постели, но каждое утро, с большим упорством, он мыл Стивена, одевал и сажал вместе с собой за стол – завтракать. Он кормил Стивена, пил чай, и, вне зависимости от погоды, выбирался бегать по парку.

Сначала это было тяжело до ужаса, но вид неподвижного Стивена действовал, как удар плетью. Глядя на это не мертвое тело, Инек в какой-то момент просто осознал, что у него нет выбора. Он начал с самого, как ему казалось, простого – с растяжки. Это было ужасно трудно и невыносимо больно. У него все время что-то щелкало в спине, и постоянно все болело. А потом, вдруг, он понял, что боль перестала быть навязчивой и мешающей. Да, она все время была в фоне – но это уже, по-настоящему, ничего не меняло, потому что там, внутри, в спине и в связках что-то начало меняться, и это вдруг стало удовольствием и радостью. Через несколько дней после установления этого, чуть ли не первого контакта с телом, он решил усложнить задачу – и начал бегать по утрам.

И это, вдруг, оказалось легко. Он просто сам себе не мог поверить, что не делал этого раньше. Находиться в теле оказалось приятно. Двигаться было счастьем. Даже просто дышать оказалось радостью. И Инек никак не мог понять, почему все это раньше проходило мимо него. Ведь, кто-то говорил ему об этом, и объяснял – почему он же не услышал? Дни начали складываться в совершенно непривычный узор.

И он много говорил об этом. И обо всем другом.

Сначала это было странно – говорить неподвижному Стивену, а потом Инек решил, что это ничего не значит. Ему было, что сказать – и он говорил. И он верил, что Стивен его слышит. Каждый раз это получалось иначе. Он тоже начинал, как ему казалось, с простого – с бумаг на развод, с писем поклонников, с цен на молоко, с падающего дождя и запаха сосен. Он говорил о ближайших соседях, которые живут за полкилометра отсюда. О том, как далеко нужно ходить за хлебом. А потом, все равно – это было о городе. О Флоре. О потерях. О страхах. О ней.

Инек и сам не ожидал, что ему есть, о чем рассказать. Что у него столько вещей, о которых он может говорить, он хочет говорить, и эти рассказы становились кирпичиками, из которых Инек складывал фундамент своего будущего. Не только своего, конечно. Стивен тоже в этом был. Инек совершенно точно знал, что это было и в его опыте.

- Понимаешь, я словно раскопал сам себя, - говорил он, протирая неподвижное тело губкой, – вот оно неожиданно вышло на поверхность и я теперь в ужасе, потому что не знаю, что с этим делать, как мне избавиться от самолюбования, убежденности в своем превосходстве, своей трусости и слабости. Я просто раздавлен, и теперь это ни закопать, ни вычистить. Археология самого себя оказалась совершенно убийственной штукой, просто смертельной, до такой степени, что падать было уже некуда. Мне осталось только выстоять.

Не потому, что не было, что защищать или за что держаться. Не было ничего, и держаться было не за что. Но я по-прежнему хочу ее близости больше всего на свете. И скучаю каждым своим дыханием. Только рядом с тобой эта тоска становится чуть тише. И я так же понимаю, что это ничего не меняет. Просто еще один быстро гаснущий огонек в пустоте. Я никогда не считал любовь целью. Она всегда была лишь средством, инструментом, и было бы наивностью считать, что такой инструмент – только один. Одного пути быть не может, но я с него никуда не могу уйти. Потому что понимаешь, Стивен, по-моему, я и тебя люблю. И если ты сейчас меня оставишь – я буду скучать по тебе не меньше. В общем, я все там же. Я все тот же безмозглый дурак со своим разбитым сердцем, которое все еще бьется. Но ты знаешь, по крайней мере, я уже не задыхаюсь после пробежки в пять километров.

Переживание за переживанием, событие за событием нанизывались на нить дней. Мир уже не казался спутанным и агрессивным, но вещи все еще не встали на свои места, и все, что оставалось – просто делать. Раз за разом, день за днем он отстраивал будущее. А потом будущее к нему развернулось, и все опять стало другим.

Вечером, возвращаясь с прогулки, Инек увидел на дорожке машину, из которой вышла женщина. На мгновение сжало сердце, а потом он медленно выдохнул, пытаясь пересобраться.

- Ты ушла от Чарльза?

- Ну, так как Чарльз все равно ничего не заметил, не думаю, что это можно так назвать, - Ла Рисса улыбалась. – Ты отлично выглядишь.

- Как ты меня нашла?

- Ты живешь в доме, принадлежавшем твоей тетке. С чего ты взял, что тебя было трудно найти?

- Чаю хочешь? – Инек сделал приглашающий жест.

- Конечно, - она посмотрела ему в глаза. – Мне не хватало этого ощущения, что в горле цветок раскрывается.

- Я знаю, - проходя вперед, он плотно закрыл дверь комнаты Стивена.

Они сидели на кухне, возле окна и смотрели друг на друга.

- Спасибо за цветы. Сирень в середине зимы – это, действительно, было эффектно.

- Не за что. Это наименьшее, что я был в состоянии тебе дать.

- А сейчас?

- Зачем ты приехала?

Они помолчали.

- Чем ты занимаешься? – наконец спросила она.

Он повел плечами.

- Бегаю. Думаю. Читаю. Гуляю. В общем, привожу внутреннее и внешнее в порядок.

- Ты изменился.

- Я знаю.

Она протянула руку.

- Я скучала по тебе, Инек.

Он склонил голову, раздумывая о том, что он чувствует.

- Ты об этом не думал?

- У меня было и остается много других задач.

- Я уже поняла.

- Но я все равно рад, что ты приехала, - поспешно сказал он.

Она кивнула, вставая.

- Побудь со мной сегодня. Во мне.

Он сказал ей это. Через несколько часов. Сказал и только тогда понял, что это правда. И всю ночь – такую короткую, он говорил ей. И она отвечала.

Инек проснулся, когда она уже почти оделась.

- Это - все?

- А разве что-то еще осталось? Не надо, Инек. Как бы ты ко мне ни относился, мы оба знаем, что мне нет места среди твоих задач.

- Прости, - он начал одеваться.

- Здесь не за что извиняться. И я не уверена, что хотела бы стать той задачей, которую ты решаешь. Это слишком больно. Мне достаточно того, как ты ко мне относишься. И того, что ты значишь для меня.

- Рисса…

- Не надо. Не надо ничего. Просто еще одна вещь, - ее голос заполнял всю комнату. - Я знаю, что ты не просил об этом и никогда не попросишь, но я хочу дать тебе совет. Пожалуйста, постарайся услышать то, что я тебе скажу. По-настоящему услышать. Так, как ты умеешь по-настоящему говорить – вот так же попробуй меня услышать. Ты слишком много думаешь, Инек. И ты полагаешь, что другие тоже думают. Попробуй вместо этого чувствовать. И попробуй почувствовать, что чувствуют другие. Если это вдруг сработает – я буду рада. Просто рада.

Инек стоял на дорожке, смотрел, как Рисса уезжает, все еще чувствовал вкус ее губ, и пытался понять, что он чувствует. О чем это чувство? Как оно менялось все эти месяцы? Какую роль оно играет во всех эти изменениях? И если это так меняет меня – изменит ли это Стивена? В самом деле, может вопрос не в том, что он думает и что происходит с его телом – а в том, что он чувствовал и продолжает чувствовать. Но на этот вопрос можно ответить только через себя и свое собственное переживание.

Итак, мы снова вернулись к тому, с чего все началось. Что я чувствую?

«…Любить - это принимать и учитывать тот факт, что любимый может быть совсем не таким, как ты, и может хотеть совсем других вещей. Сквозь все - я вижу тебя. Даже если твои цели и твоя сторона совсем другая, и никогда не пересечется с моей - я вижу тебя. Ты имеешь право смотреть в другую сторону, а не на ту же цель, что я. И я имею права не видеть того, что видишь ты. И то, что я делаю для тебя - я делаю не потому, что МНЕ это удобно, или выгодно, или мне этого ничего не стоит, или у меня есть такой класс задач. Я делаю это потому, что ты - это ты, и потому что это нужно ТЕБЕ. Даже если это не нужно мне. Даже если я сама никогда не посмотрю в эту сторону. Достаточно того, что я смотрю на тебя. И я ВИЖУ ТЕБЯ».

После нее все стало другим. Теперь реальность держалась на одном вопросе, и ответы сыпались со всех сторон. Как жить, когда работа закончена? Просто жить. И работа никогда не будет закончена. Научить жить Стивена. Когда работа закончена, ты должен научиться жить без нее. С ней. Инек сам стал ответом. Он – чувствовал. Мир изменялся так быстро, был настолько живым и настойчивым, требуя ответного движения – а в комнате неподвижно сидел Стивен – погруженный в свой собственный мир.

И Инек, ходящий кругами, никак не мог решить, как, что следует делать, чтобы Стивен опять начал чувствовать этот поток, всю эту клубящуюся, копошащуюся жизнь. Что ты чувствуешь, когда я говорю? Что ты чувствуешь, когда я прикасаюсь? Что ты чувствуешь, когда я зову тебя? И что я могу сказать тебе, чтобы ты снова захотел меня слушать? Даже если я во всем был неправ, Стивен, мне все равно есть, что сказать. И мне все так же нужно, чтобы ты меня слышал. Чтобы ты чувствовал. Сделать тебя живым – потому что это именно та вещь, которая сделает меня еще более живым.

И потому каждую секунду, я веду себя так, словно ты близко, словно ты меня слышишь и ты со мной. Даже зная, что я абсолютно одинок. Просто одна лишь мысль о возможности когда-нибудь поговорить с тобой дает мне силы двигаться – и отыграть у смерти еще один шаг. Отыграть нас, потому что ты единственный, с кем я могу поговорить. Ты – моя разделенная боль, и ты можешь слушать мое отчаяние как свое. Мне это нужно. Мне так это нужно – хоть иногда.

Да, я знаю, что опора может быть только в себе, и только тогда можно получить настоящую опору в других, просто мир полон вещами, которые не сделаешь для себя – но их возможно сделать для другого. Мне постоянно не хватало чего-то из моего вчера, но, если осталось прошлое – значит что-то не так с построением будущего. Когда–то нужно все развернуть и изменить. Просто взять ответственность – в последний раз и навсегда. Ты больше не можешь делать вид, что ничего не происходит. Происходит. И это все ты – сам. Обо мне тут только одна вещь - о доверии. Я доверяю тебе настолько, чтобы говорить о чем-то, в чем я себя чувствую предельно неуверенным, испуганным и ничего не знающим. Я доверяю тебе достаточно, чтобы искренне говорить о вещах, который могут оказаться полной чепухой. И моего доверия хватает на то, чтобы мой воспринимающий дух находился перед тобой в уязвимости – потому что ты точно так же ранен и уязвлен.

Да, нас бросили. И нам как-то придется с этим жить, и спасать друг друга. Этот поиск, возможно, это и есть – жить в Аларане. И теперь, когда нет ничего – мне остается только со смирением это признать. Веря, что только из этого родится свобода. Мне кажется, что из настоящего – только город. Понимаешь, это были просто ключи к настоящему. Отделением истинного от поддельного. Ты, Стивен, оказался настоящим. Город был настоящим. Просто возвращаться к настоящему – разве это плохой вызов? Ты так хотел свой город – ну вот он, бери его, живи в нем! Жизнь – она здесь. Космос идет через меня. Я сам – космос. Я сам – город. И я больше не буду чувствовать одиночество. Я не знаю, где я нахожусь, но война закончена. Даже война со своим собственным безумием. Неважно, кто безумен, и кто безумнее из нас двоих. Важно лишь то, насколько эффективно мы можем работать с этим состоянием, и справиться с вызовом. Потому что пока мы живы – ничего не кончено. Боль, ужас, страх, отчаяние – это не конец. Где-то между ними – есть еще что-то. Это ведь наивность и узость, полагать, что весь огромный мир приносит только боль. В этом есть и свобода. В этом была свобода – всегда. Человек для свободы должен не следовать своей правоте, а должен стать самой правотой. И здесь, в центре жизни, в сердце города, я совершенно точно на своем месте. И я могу держать и идти до конца. И я могу тебе это доказать. Показать тебе то, чего ты еще не видел. И у тебя не будет иного выбора, кроме как услышать меня. Ответить мне. Просто пришло время сделать выбор – наконец-то, потому что кипящая кровь больше не даст уснуть. Понимание больше не выпустит, и сбегать бесполезно.

Инек прошел к себе в комнату, достал старый рюкзак, и сложил туда свой привычный набор вещей, как обычно, начав с упаковки чашки и остатков чая в старый свитер. Куртку он накинул на себя. Проверил, не забыл ли он деньги, документы и планшет. Упаковал футболку и джинсы для Стивена, после чего зашел в его комнату, натянул на Стивена ботинки, положил рядом его куртку, и вышел из дома. Погода стремительно портилась: небо потемнело, поднялся ветер, и в воздухе отчетливо запахло чем-то острым и свежим. Инек помнил этот запах – почему-то именно так пахли консервированные персики в жестяных банках. Он сел в машину, отогнал ее за ворота, после чего вернулся к дому. Свернул к сарайчику, достал оттуда пару канистр бензина, зашел в дом и начал разливать их содержимое. Когда канистры опустели, Инек бросил спичку, и, выходя, прикрыл дверь. За спиной вспыхнуло пламя, и, почти в ту же секунду, раздался раскат грома.

Инек сел на скамеечку под березой, и начал смотреть. В окнах были видны отблески пламени, что-то трещало и ломалось, потом лопнули стекла, а потом дверь открылась, и оттуда выбежал Стивен с курткой в руках. По лицу его стекали первые крупные капли дождя.

Тяжело дыша, он остановился в нескольких метрах от Инека и сплюнул кровью. Потом медленно поднял голову, и, наконец, посмотрел на Инека. Инек рассматривал лицо человека, с трудом узнавая прежнего Стивена. Нет, как раз это и был Стивен, а Хохочущий убийца ушел, умер, изгнан. Возможно, он вернется, но не это главное сейчас. Мы подумаем об этом, когда у нас не будет выбора. А сейчас просто тонкий изможденный человек, с ужасными шрамами и еле заметной, но какой-то совсем человеческой улыбкой. Инек смотрел, и никак не мог понять – он скучал по этому человеку, или все дело в Хохочущем убийце?

Несколько секунд Стивен смотрел ему в глаза, а потом неловко сел рядом. Они молча смотрели, как горит дом.

- Как ты? – неловко спросил Инек, вытирая капли с лица.

Стивен мрачно на него покосился, и снова сплюнул. Уже без крови. Инек снял куртку – от дома тянуло жаром. Стивен перевел взгляд на его руки.

- Дурак ты, Инек. Даже вены перерезать себе не можешь.

- Не могу.

Они помолчали. Инек неловко прикрыл руки курткой. Стивен смотрел куда-то себе под ноги, и, кажется, пытался продышаться.

- Я бы спас тебя, - наконец тихо проговорил Инек, глядя, как полыхает крыша, и стены начинают обваливаться внутрь. – Что бы ни случилось. Я бы тебя спас.

- Так ничего и не случилось. Ты меня спас, - Стивен закашлялся. – Черт, больно-то как.

Он неловко вытер кровь с поцарапанного плеча, потом еще раз и присвистнул.

- Что?

- Они не зарастают, - прошептал он, в растерянности глядя на свое плечо. – Ты знал, что мои раны не зарастают?

- Нет, - Инек заворожено смотрел, как длинная глубокая царапина снова и снова набухает кровью. – Прости, мне не пришло в голову тебя резать, когда ты был в ступоре.

- Зря.

- Что сделано – то сделано. Нам нужно закончить работу. Я пришел забрать нас домой.

Покачнувшись, Стивен встал. Кровь сворачивалась медленно, и плечо все еще кровоточило.

- Все-таки, ты дурак, Инек. Ты что-то там увидел, и теперь думаешь, что можешь распоряжаться не только своей жизнью, но и моей. Это не сработает. У меня нет ни одной причины куда-то идти. Тем более - с тобой.

- Я просто нашел тебя. Не знаю, как это работает – но у меня получилось тебя найти. И еще я тебя спас. Пока этого достаточно, разве нет? У меня есть хоть это. А у тебя – вообще ничего… Так что давай двигаться. Я уже до костей промок.

- Ты точно кретин! Ты, правда, думаешь, что СБЗ оставили нас в покое, и никто не следит? Да они будут здесь в течение пары часов!

- О тебе они ничего не знают, а какой им смысл следить за мной? Я никуда не прятался. Я рассказал все, что мог.

- Они знают, что ты забрал меня из приюта.

- Им неоткуда знать, что это – ты. Твое ДНК не совпадает с тем, что в базе. Твоего лица они тоже не видели, я об этом позаботился. Если бы они что-то знали, они были бы уже здесь.

- Ты сжег дом!

- Это мой дом. Был. Что сделано – то сделано. Мы и так знаем, что нужно уходить.

- Куда?

- Решим это по пути.

- По пути куда?

«Я не буду играть в эти игры. Я не хочу быть кем-то и не хочу, чтобы меня определяли. Я не знаю, кто я, но я знаю, как и куда мне нужно идти. Я никогда не оглядываюсь, не останавливаюсь, и не ошибаюсь. У меня мало времени, и очень мало сил, поэтому я делаю только то, что необходимо, и только то, что необходимо мне здесь и сейчас. Я не думаю ни о прошлом, ни о будущем, я ничего не боюсь, у меня очень мало желаний, но я всегда получаю то, что хочу»

Они взяли билеты на поезд. В первую очередь потому, что для этого не требовались документы, которых у Стивена не было, а во вторую, потому, что Инеку нужно было время, чтобы придумать, что теперь делать и как решать вопрос с документами. Почти все время поездки Стивен отсыпался, а Инек привыкал к новому чувству какой-то абсолютной, всеохватывающей свободы. Он больше не был ничем связан, Стивен, уже почти здоровый, был рядом, и можно было двигаться в любом направлении. Именно это переживание полноты всех возможностей, которое бывает лишь до момента принятия решения, наполняло каждый день Инека счастьем. Он мог сделать все, что угодно – и потому не торопился делать ничего. Стивену же, кажется, было все равно.

Через день они очутились в Праге, где Инек снял крохотную квартиру в самом центре. Телефоном он не пользовался, платил везде наличными и продолжал упорно верить, что они или не интересны СБЗ, или Служба безопасности Земли еще просто не вышла на их след.

Они со Стивеном сошлись на том, что самым лучшим было бы покинуть Землю, но без документов это было невозможно. Стивен ел, спал и целыми днями читал что-то в планшете. Они почти не разговаривали. Инеку его попутчик теперь казался новым и незнакомым человеком, а сам Стивен не делал попыток завести разговор. По крайней мере, он прекратил язвить и отпускать колкие замечания по поводу и без повода. У Инека накопилось множество вопросов, но у него как-то не получалось поговорить с человеком, который на него даже не смотрел, и не давал себя труда сказать хоть что-нибудь.

В конце концов, нагулявшись по городу и напробовавшись пива, Инек решил, что нужно вытащить Стивена хотя бы просто вместе пообедать. Стивен заявил, что ему все равно, неохотно убрал планшет, и, пройдя полквартала, завернул в первую попавшуюся забегаловку, где снова достал планшет.

Инек заказал самую жирную свиную рульку и пива. Стивен опять сказал, что ему безразлично, но, принюхавшись, нерешительно попросил попробовать пива у Инека. Темное ему не понравилось, а вот за первой кружкой светлого, пошла вторая, потом третья, а потом Инека внезапно осенило, что это самое подходящее время спросить про то, что произошло на Флоре. И про найденные останки доктора Стивена Шварца. Он и спросил.

- Я не знаю, - Стивен беспомощно развел руками, стараясь не расплескать пену из кружки. – Что ты хочешь услышать? Что я тебе скажу, что я – это не я? Но я чувствую себя собой и никем другим. Я не знаю ничего про ДНК или вырванное сердце или про других погибших. Я просто знаю о себе. Я помню то чувство – абсолютного понимания, тотального принятия. Чувство присутствия.

Я был сражен ими, был так зачарован, и понимал, что никогда не смогу пойти близко и допустить их к себе – настолько они были грандиозны, это сразу означало не оставить себе ни одного шанса и проиграть. Я не мог позволить себе проиграть. Думал, что не мог. Думал, что проиграю, если откроюсь полностью. Мне нужно было подставить горло и позволить себя сожрать – но я струсил. Мне не нужна была просто истина. Мне нужна была истина, с которой я знал бы, что делать – потому что иначе я бы сошел с ума. Я и сошел. Они оставили меня. Мне было больно, одиноко, и я не знал, как утихомирить эту боль.

- Сейчас что-то изменилось?

- Я здесь. Я с тобой. Пиво вот – оказывается, вкусное, - он отхлебнул. - Это все был я, я сам. Мне не в чем их винить. Я чувствовал себя таким брошенным, таким несчастным. Дураком был, короче. Мне казалось, возвращение домой залечит мои раны, а оказалось, что я уходил из дома все дальше, и смысл возвращения был в другом. А там – там ничего не было, на этой чертовой планете. И ведь я пытался сказать тебе об этом – даже тогда, помнишь?

- У меня было слишком много собственной боли и ожиданий, чтобы тебя услышать.

- И что? Теперь ты с этим справился?

Инек сделал большой глоток.

- Не уверен. Мне все так же больно и одиноко. Я просто перестал с этим бороться. Силы нужны для другого.

- Для чего?

Инек схватился за голову, со всей силы сжимая виски.

- Ни для чего. Просто есть все то, что есть. И еще я скучаю по ней. Никто никогда не принимал меня так, как она. И это того стоило. Это все стоило разбитого сердца. И теперь я думаю: может, это все просто было о тебе и о ней?

- Нет. Скорее можно сказать, что все это было через нас и посредством нас. Но, по тому, как ты к этому возвращаешься, ты по-прежнему не можешь без нее жить.

- Чепуха, - Инек скривился. - Судя по всему, я могу жить без всего. Но это ничего не меняет в том, как же сильно я по ней скучаю, живя без нее всю мою жизнь. Она доверяла мне – и все, что мне осталось – это со смирением принять любое ее решение, потому что точно так же я привык доверять ей. Кажется, все, чему я сумел научиться – это смирению.

- Не так уж и мало, - Стивен заказал еще пива.

Инек порадовался, что до дома им идти недалеко.

- Не мало. Еще больше, на самом деле. Понимаешь, естественно спасти того, кто слабее, кто не выберется сам. Но она… Она в тысячи раз сильнее, она меньше всего на свете нуждается в моей помощи – но мне хотелось ее спасти, слышишь? Зная всю ее силу, мне все же хотелось спасти. И ничего не изменилось с тех пор: по первому зову я готов ее спасти.

- А себя?

- Я уже был спасен. Город уже был найден.

- А с чего ты решил, что ты - спасен?

- Я не знаю. Но это и неважно. Я просто хотел поговорить. Еще раз поговорить с ней.

- Поговорить? И все это – ради того, чтобы просто поговорить с ней? Господи, какой же завораживающий кретин…

Инек фыркнул.

- Хватит! Я этого не заслужил. В конечном итоге, не важно, в чем ты пребываешь – в теле, в боге, в городе, в бытии, в ней. Важно само состояние пребывания.

- Да, - после паузы отозвался Стивен, и снова отпил пива. – Пребывание. Меня не было тогда в теле. Это все было словно не моим. Я мог с ним делать все, что угодно – именно потому, что оно было не моим. А теперь, я впервые почувствовал себя. Я вернулся в тело как в нечто свое – а не как в неудобную одежду. И это вернуло мою силу. Может, еще колбасок закажем? Дело к ужину идет…

- А я себя чувствую таким жалким, таким слабым, – Инек почувствовал, что окончательно напился. – И я смертельно боюсь жить.

- Ты – слабый?

И тогда Инек в первый раз услышал, смеется Стивен, а не Хохочущий убийца.

- Да ты самый сильный человек из всех, кого я знаю. Просто эта сила так распирает тебя, что ты не можешь найти себе места и точки приложения этих сил. Все цели, что предлагали окружающие, просто не были тебе интересны. Ты думал, тебя держит тоненькая ниточка, а на самом деле там канаты. Нефильтрованное попробуем?

Инек затряс головой, пытаясь разогнать туман перед глазами.

- Это не потому, что я сильный, а потому, что у меня были собственные цели. Каждое мое действие было последним. Каждое решение имело значение, и я принимал его с полной ответственностью. Я знал, что выкапываю что-то, с чем могу и не справиться, но у меня не оставалось ничего, кроме как продолжить работу.

- Пространство и время – что еще нужно хаосу… Ладно, бог с ней, с рулькой. Ну, может хотя бы еще по пиву и ребрышек на закуску?

Пространство и время. И энергия, конечно. Человек. Формула, которой можно описать мир. Что-то такое забрезжило на краю сознания, но Инек так и не смог этого поймать. Ответ пришел на утро, с последним сном.

Человек. Жорель.

Пытаясь совладать с головной болью, Инек неуклюже сел, расправил планшет и написал письмо. Кажется, это было одно из самых глупых писем в его жизни – половину он не говорил, на вторую половину намекал, и сам не знал, чего именно он хотел и на что надеялся. Единственное, в чем он был уверен – так это в квалификации выпускника Массачусетского. По крайней мере, письмо уходило по защищенному каналу – этому Жорель его научил еще в первый месяц работы. И ответ тоже будет получен по такому же каналу.

Инек ошибался. Он не получил ответа ни на второй, ни на третий день. Он не решился написать еще одно письмо на четвертый день, и уже начал нервно подумывать о том, что следовало бы сменить место жительства, но не успел.

На пятый день приехал Жорель.

Инек смотрел на человека в дверях и думал, что, все-таки, Стивен прав. Инек – идиот. Ведь все было просто. С самого начала столь очевидно, и как всего этого можно было не видеть? Раз за разом ты это получал. Тебе подсказывали, как только можно, а ты положил столько сил на вещи, которым ты безразличен и которые убивали тебя. Твоя собственная сила приводит к тебе силу других. Ты потратил столько энергии, закрываясь от этого, а следовало отпустить, отдаться, и позволить вести себя собственной силе. И тогда все приходит само и без усилий.

- Ну что, археолог, ты теперь знаменитость, - ехидно проговорил стоявший в дверях старик. – Ты меня внутрь пригласишь? Или это у тебя так конспирация выглядит?

- Да нет никакой конспирации… Жорель! Я и не думал, что ты можешь… быть… есть…

Инек был так рад, что не мог найти слов.

- Я всегда есть. Вопрос лишь в пространственных координатах, - хмуро отозвался Жорель, и присел на диван. – Ну, так что, напоишь старика этим вашим знаменитым чаем?

- Конечно! - и Инек начал высыпать остатки заварки в чайник. – Как ты? Все там же?

- А куда я денусь? Так, а это, как я понимаю, тот самый Стивен.

- Привет, - Стивен подавил зевок, запахнул поплотнее халат и побрел умываться. – И мне чаю!

И Инек вдруг почувствовал себя всеохватывающе счастливым. Переживание было таким сильным, что он на мгновение покачнулся. Все было так, как должно. И как же хорошо, что в этот единственный момент все так сложилось. И чай – последний. Нужно покупать. Или лететь. Просто двигаться.

- Ты в порядке?

- Более, чем. Пробуй, - и он начал разливать сиреневый напиток по чашкам.

- Он, правда, стоит тех денег? – с подозрением принюхался Жорель.

- Пока не подсел – не стоит, - Инек сделал долгий глоток. – Как же хорошо, что ты приехал!

- Чай как чай. Приятный. Лучше бы пива местного, знаешь…

- Знает, - язвительно ответил Стивен, подхватывая свою чашку и делая глубокий глоток. – Ладно, я – бегать. Минут через сорок вернусь.

Инек ошеломленным взглядом проводил Стивена, но ничего не сказал.

- Ладно, - сказал Жорель. – Пиво тоже с тебя, конечно. И сегодня, потому что завтра вам хорошо бы свалить с Земли.

- Ты привез документы? Но как…

- Инек, ты вот вроде археолог, а все такой же дурак.

- Могу только чаю налить. А потом пойдем пива попьем.

- Ладно, - хмыкнул Жорель, и выложил на стол две карточки-пропуска сотрудников «Звездных перевозок». Одна из них была карточкой самого Инека - той, которой он пользовался, когда еще работал с Жорелем.

Инек, допивающий в этот момент чай, поперхнулся.

- Не говори, что ты удивлен.

- Мне просто никогда бы это не пришло в голову! – искренне ответил Инек.

- Вот и зря. Самые простые решения – самые эффективные. У меня оставалась твоя карточка, потому что твое увольнение оформляли задним числом. Я должен был ее дезактивировать, но сейчас я просто продлил срок ее действия. Вторая карточка – моя. Я лишь заменил фото. Вы, как сотрудники, имеете право на скидку на билет любого корабля «Звездных перевозок». Ты же помнишь, что у нас свои терминалы, и наша же служба безопасности крайне лояльно относится ко всем сотрудникам. Наш ближайший терминал – в Дюссельдорфе. Вы сможете улететь в течение суток, и вашей главной задачей будет покинуть два первых региона Солнечной системы, потому что дальше деятельность СБЗ сильно ограничена. В общем, вы должны успеть миновать Нептун.

- Разве нас не смогут развернуть на станции на Плутоне?

- Формально могут попытаться. Но Служба безопасности Земли, все-таки, занимается Землей. Даже если для них Земля – это все четыре планеты земной группы и пояс астероидов в придачу. Потому на орбите Плутона сейчас самая большая пересадочная станция и самое большое количество убийств на тысячу населения во всей Солнечной системе. Оттуда можно улетать без документов. И вообще, Инек, ты совсем параноиком стал. Если бы ты им был нужен – они бы уже были здесь. Прекращай истерить.

- Я не…

- Все – просто, - перебил Жорель. - Ты – сотрудник «Звездных перевозок». Ты здесь работал. Ты есть в базе. Ты будешь лететь со своим прямым начальником – думаешь, кто-то будет вчитываться и задавать вопросы?

- Ты снова меня спасаешь. Нас.

- С тебя – пиво, - ответил старик, хмыкая в усы.

«Есть лишь ряд становлений. Вот прямо отсюда и до бесконечности. Я – становление. И мы будем искать знание ради того, что оно с нами сделает. И наши действия не должны заслонить понимание того, что вокруг была и остается лишь бездна, полная звезд. У всего своя цена. Когда уходит чувство страха – с ним уходит и привязанность. Когда уходит чувство жалости – уходит и забота. Остается лишь отрешенность, космос и принятие. Некоторые зовут это свободой. Как только ты это получил - возвращаться некуда».

Жорель тоже оказался прав. Перелет на Плутон прошел настолько легко и просто, что Инек никак не мог поверить, и космическая станция типа «Муравейник» на Плутоне, действительно, оказалась на редкость неприятным местом. Инек сидел в зале вылета, медленно пил что-то ядовито-голубое из высокого бокала, и рассматривал расписание. Мысль разбегались. Стивен сидел рядом, низко надвинув капюшон на глаза, и глядя куда-то перед собой.

- Куда ты хочешь полететь?

За время полета на Плутон Инек несколько раз задавал этот вопрос, Стивен все время отвечал разное или отмалчивался, и каждый раз это был не тот ответ.

- Я маму хочу повидать, - неожиданно ответил он.

- Почему же ты к ней не заехал?

- И что бы я ей сказал? Мама, хочется яблочного пирога?

- Почему бы и нет?

- Все – какой-то мусор, - хмуро отозвался Стивен. – Вроде все и на своих местах – а все равно чего-то не хватает. Знаешь, иногда накатывает это чувство – что мне неуютно внутри собственной кожи, и я так начинаю по нему скучать…

- По кому? – по спине побежали дорожки холодного пота.

- Когда я был им, я мог все. Ничего не боялся, ничего не нужно было защищать. Теперь я – это я, и я – просто человек.

- Я думал, ты хочешь быть собой…

- Я тоже. Я знаю, что должен. Но то, что было – его невозможно забыть.

- И не надо.

- Он во всем был сильнее меня. Лучше.

- И он тебя убивал… Оставь, Стивен. Ты не сможешь вернуться.

- Ну, тогда следующий пункт назначения желательно выбрать с особым тщанием, - привычно съязвил Стивен.

- К какой звезде ты хочешь отправиться на этот раз?

- Мне все равно. Какая-нибудь аграрная дыра.

- Аграрная дыра? – Инек засунул руки в карманы старой куртки, и нащупал там несколько плотных гладких семян – тех, что подарила ему на прощание Юлианна. – Думаю, мы с этим справимся.

- И еще, Инек. Я так и не сказал тебе спасибо.

- Ты сказал, - и он встал, чтобы купить еще одну порцию этой синей дряни.

Аграрная дыра. Что же, сейчас мне нужен знак, просто один крошечный знак. Я возьму еще один бокал, и буду ждать, пока не придет ответ. И если он не придет – не знаю. Значит, не придет.

Проталкиваясь к бару, он задел плечом человека, машинально извинился, и лишь потом поднял глаза. Увидел, и прирос к месту, потому что это был один из тех людей, кого он видел в оазисе. В Городе. Когда она была рядом. Пока Инек приходил в себя, человек затерялся в толпе. Инек хотел кинуться за ним, но что толку? Человеческое, слишком человеческое. Кто угодно сделал бы это. Он – не сделает. Зачем? Он один раз сделал это сам, сделает и во второй, и ничего никому не нужно доказывать.

Инек вернулся с бокалом, сел рядом со Стивеном и опять уставился в расписание, стараясь не думать, но мысль раз за разом навязчиво возвращалась к одному и тому же.

Таис.

Почему, что не так? Что именно тебя не отпускает? Знак. Что ты чувствуешь сейчас? – что кто-то прошел по моей могиле. Чего ты по-настоящему хочешь? - тишины и внутреннего покоя - без причин и без объяснений. И кто ты, чтобы хотеть? – я тот, кто пережил вызов и выстоял. Аларан – это внутренний вызов. Самый искусный убийца – он убивает только то, что мешает. Смерть же неразборчива – жрет все подряд. Мы – выскользнули. И она была частью этого.

Рука дернулась, содержимое бокала оказалось на свитере Инека, а он смотрел в планшет, и считал удары сердца. Один за одним. Инек смотрел на расписание вылетов, и в самом внизу списка было имя. Ее имя. Имя корабля, отправляющегося на Альдебаран. Опять они…

- Что ты думаешь об Альдебаране? – с трудом проговорил в пустоту Инек.

- Я не думаю. Мне наплевать. Хочешь – полетели.

- Да, - и Инек полез за кредитной карточкой. - Хочу. Летим.

«Таис» была самым прекрасным в мире кораблем. Небольшая, ухоженная, с несколькими пассажирскими каютами, из которых заняты были лишь две, потому Инеку позволили выбрать самую большую из оставшихся. Стивен безучастно лег на ближайшую кровать и уткнулся в планшет. Инек, устраиваясь на своем месте, думал о том, что, наконец, он отследит этот проклятый вход в червоточину, который вечно пропускал, будучи занят своими страданиями.

Он лежал, перебирал лазурные семена, и был совершенно счастлив, пока не заметил, что Стивен неподвижным взглядом смотрит куда-то сквозь стену.

- Стивен?

- Наверное, я должен был тебе сказать, что там, в зале ожидания…

Инек медленно сел.

- Что?

- Я видел его. Одного из них.

Инек не мог оторваться от рук собеседника, скручивающих планшет.

- Ты не кинулся. Ты остался на месте.

- Я подумал, что… возможно, это неправильно, но…

- Стивен! Ты не понимаешь! Я тоже видел его. Мы все сделали правильно!

Понадобилось какое-то время, чтобы Стивен понял.

- Ты уверен, что правильно? – неуверенно спросил он.

- Абсолютно, - твердым голосом ответил Инек. – Ты ведь почувствовал то же, что и я, но не захотел меня тревожить, боясь, что я побегу за ним. Но со мной было то же самое. Я испугался, что ты сорвешься за ним. И я не сказал.

Стивен выдохнул.

Я забыл, а куда именно мы летим? – спросил он после долгой паузы, и, впервые за все время, в голосе его прозвучала радость.

«Если я выхожу навстречу, то я никогда не откажу в помощи, потому что сам несу ответственность за то, что делаю, но я редко выхожу навстречу. Я не боюсь одиночества, я не боюсь смерти. Я не герой, и не намерен спасать мир. Я лишь учусь ходить так, что бы ни один лист не дрогнул. Я просто надеюсь не навредить, и умирать я буду в одиночестве, чтобы никто не плакал обо мне. Я буду умирать, когда идет дождь, не зная ни слов благодарности, ни слов проклятья, потому что все, что я делал в своей жизни, я делал сам и для себя».

Они подошли к первому такси в очереди на стоянке, и влезли на заднее сиденье.

- Куда едем? – спросил водитель.

Инек поднял голову, и встретился со спокойным взглядом серых глаз Таис.

Сердце пропустило удар. Потом еще один. Рядом замер Стивен.

Она продолжала смотреть на него.

- Домой, - очень медленно проговорил Инек, сглотнув. Стивен сжался, словно в ожидании удара.

Она лишь кивнула, отворачиваясь.

- Нас ведь ждут? – вдруг вырвалось у Стивена.

Она снова повернулась, и Инек только теперь заметил, что она улыбается. Улыбалась с самого начала.

- А как же иначе? – с некоторым удивлением отозвалась она. - Добро пожаловать в Аларан…

Вокруг них вставал город, и город был невыразим.

февраль - март 2014

Имя
Комментарий

© Инна Хмель