дороги пустоты



ДОЛГАЯ ДОРОГА ДОМОЙ

Это глупые истории, но мне все равно хочется рассказать тебе. Я знаю, что ты мне не веришь, я и сам себе не верю, но это неважно. Ты поверишь мне. Я не знаю, как и когда это будет, но знаю, что, поверив однажды, рождаешь великую веру. Я знаю, что ни одна из сказок не спасет меня, но надеюсь, что тебе станет чуть легче, если ты будешь знать, что я все время помню о тебе. Кому бы я ни рассказывал эти сказки, я говорю их для тебя.

Тогда ты еще не был хозяином. Верно. Я был лишь повелителем, рассказчиком, но как же велика была власть моя! Ты любил это чувство? Мне нужны были мои сказки. Тогда они еще были правдой. Это все из-за нее? Я не знаю. Просто я так давно не видел ее, что уже стал забывать.

Ты был повелителем. Да. Единственным. И владел величайшей властью этого мира – над разумом человеческим. Я слышала об этом. Говорят, ты владел словами. Нет. Словами они стали потом, когда рассыпались по всему свету. А тогда это было лишь одно – Слово.

Ты жил этим? Больше, чем этим. Больше, чем жил. Больше я не рассказываю истину. Расскажи мне. Ты не поймешь. Эти дивные грани слова – поющие как соловей, глубокие, как небо, полные искрящегося смысла. Люди поклонялись этим словам, потому что каждое было единственным, а значит – истинным. И это – власть? Я берег их, и каждое было священным. Всемогущим? И это тоже, но это не то, ты не можешь понять, не знаешь, потому что с тех пор этого нет. Время, когда одним словом можно было убить или благословить. Ты держал эти слова для себя? Я приходил и сплетал историю, и она была истиной. Из сверкающих, незаношенных слов я создавал миры.

Ты был счастлив? Наверное. И ты не чувствовал себя одиноким? Не говори со мной об этом. Мои сказки, нет, мои истины, были для меня всем. Всем? Я не могу говорить с тобой. Ты ведь не знаешь, как это было. Когда я говорю про те слова, это так глупо и смешно. Как объяснить глухому песню жаворонка? Время, когда меня понимали все. Сегодня только я и она знаем об этом, и больше никто не поверит.

Тебе хочется помнить об этом? Нет, но я чувствую ее память. Помнит, она все помнит, и не дает забыть мне, и я так давно не видел ее. Она сама пришла к тебе? Она была безумна, и я не смог ей отказать. Потому что она была безумна? Просто потому, что она пришла. Я сплел тогда истину о доверии и верности, и не смог прогнать ее. Ты поверил ей? Она была прекрасна той сказочной красотой, опрокидывающей царства, чистой, как и все мои слова. В ее глазах жила тайна, а волосы были полны золотых звезд. Она сказала, что хочет остаться с тобой? Нет. Она просто пошла за мной. И больше ничего? Этого было так много. Я узнал ее имя лишь через целую бесконечность лет. Тайра? Тайра.

Она подошла ко мне. Никто не осмеливался так подходить ко мне.

- Мне понравились твои сказки.

Она даже не заметила, как больно ранила меня.

- Я не рассказываю сказок. Я творю реальность.

Она вздрогнула, как вздрагивают все, но не отошла, а лишь склонилась к ногам моим:

- Покажи мне.

И ты сделал это? Да. Я позволил ей. Ты надеялся, что у нее не хватит сил, и она уйдет? Она не ушла. Следующая за мной тонкой тенью, вдыхающая мои истории, ловя каждое слово. Ты привык к этому? Я испугался. Ее власти? Не знаю. Сколько лет прошло, но я все еще боюсь об этом думать. Каждую секунду мне хотелось доставить ей радость. Ты построил чудесный дворец. Да. Из любимых слов и сплетения моих чувств я вознес башни, вдохнул жизнь в цветы, и подарил птицам голос. Она не захотела больше идти с тобой? Она не попросила. Но ты вернулся? Я приходил. Она любила слушать мои сказки. Сказки?

Она стала Королевой? Это даже не моя власть. Они, все они обожали ее. Улыбку, походку, движенье. Многих я видел, еще больших пережил. Я думал, что ничего больше нет в этом мире, но была она. У твоих ног? Это было давно, но я так привык к этому, что забыл, когда она выросла. Лишь однажды я увидел ее, и понял, что прощу ей все. Больше, чем все. Больше, чем прощу.

Мне хотелось порадовать ее, и я решил сделать ей подарок. Отдать самое чудесное, что у меня было. Я перебирал мои слова, я так долго искал, и выбрал – одно. Единственное, необходимое, и совсем новое.

- Я люблю тебя, Тайра.

Она вздрогнула, и отошла на шаг.

- Возьми это слово, я дарю его тебе.

- Оно для меня?

- Его никто не знает, и никто не касался. Береги его.

Тайра стояла, и смотрела в пол.

- Почему я должна хранить его?

Никто и никогда не спрашивал меня об этом. Разве я сумею объяснить?

- Оно настоящее, пока оно единственное.

- А если я раздам его?

И мне стало страшно, но как же я мог бояться ее, когда так верил? И так трудно подобрать слова вещам, которые нельзя объяснить. Их можно только чувствовать.

- Оно умрет. Износят и затрут в одно мгновенье, и больше никто не сможет рассказать им истину.

- Откуда ты знаешь?

Откуда же ты знал? Я просто знал. Ты сказал ей это? Нет. Ты ушел? Да. И тебя долго не было, ведь, правда? До тех пор, пока не услышал, как умирает слово «любовь» на губах какого-то горожанина, и я первым перестал понимать, что оно значит. И ты вернулся? Я всегда возвращался к ней. Ты хотел наказать ее? Я не смог на нее рассердиться. Я прошел по дворцу, но ее не было. Я вышел в сад, а она поливала розы. Что-то изменилось? У нее были безумные глаза – зверя, убийцы, ребенка. И ты ничего не сделал? Я срывал розы – одну за другой, и по моим пальцам стекала кровь. С тех пор я не видел белых роз.

- Не обижай мои цветы, - сказала она.

И ты, выронив последние лепестки, опустился на колени, безмолвно закричав. Я только сказал:

- Что же ты наделала...

- Мне лишь хотелось посмотреть, что будет.

И ты захлебнулся – своим бессилием. Я не сумел объяснить ей. А должен был? Не знаю, ничего не знаю. Я пытался собрать слова, но они ускользали. Ты вышвыривал их гроздьями, пытаясь показать. Я все еще верил в слова. Ты был способен лишь шептать, даже не в силах поднять на нее глаза.

- Никто еще не убивал слов, ни одно не умирало. Я так берег их. А это слово – мертво, Тайра. Я больше не смогу сказать его тебе.

Она ответила тебе? Я проклял ее ответ.

- Мне хотелось лишь посмотреть.

Ты встал с колен, но схватился за ствол дерева.

- И что теперь?

Она сорвала розу.

- Я хочу сотворить реальность.

И ты закричал.

- Нет, Тайра, нет.

- Почему?

- Я не могу. Меня еще не спрашивали об этом.

- Я спрашиваю. Этого мало?

Ты устал, весь груз сбереженного навалился на тебя, и ты не смог с этим справиться.

- Одна реальность, и слово едино. Они неразрывны. Если они отличаются, то истины нет. Это я сотворил мир, потому что был единственным.

- А я?

- У слов может быть только один хозяин. Остальные должны слушать.

Она снова сорвала розу.

- Я создам эту реальность.

Ты взмолился. Я сказал «нет».

- Боишься другой реальности?

- Нет другой реальности. Есть – одна. Или ее нет ни для кого.

Она не ответила, и роза осыпалась в ее руках.

- Мне жаль тебя, и я помогу тебе. Не твори больше сказок, их буду рассказывать я. Мы сохраним истину – одну, как и прежде.

Она сказала это, бесстрашно улыбаясь мне в лицо. А ты стоял – испуганный, раздавленный, и сказать было нечего. Потому что выбора не было. Она ждала, а ты опять опустился перед ней на колени. Не потому, что у меня не было сил. Да, они были у тебя. Но я умолял ее, я так ее молил.

- Не делай этого, пожалуйста. Сбереги мою реальность – столько лет я жил только этим. Не могу сердиться на тебя, но и сделать ничего не могу. Пощади меня. Я все забуду, я верну покой, только не думай об этом.

Она сжала цветок.

- Я сотворю сказку.

Ты встал с колен и закрыл лицо.

- Хозяин слов может быть только один.

- Значит, твое время кончилось.

Это был день, когда умерла надежда. Ты смотрел и прощался, а Тайра не выдержала твой взгляд, и отвернулась.

- Сотвори сегодня свою последнюю истину. А завтра рассказывать буду я.

Когда ты уходил, ты уже знал. Да, знал, какую истину я сотворю сегодня. Пусть последняя, но и твоя не начнется, Тайра. Был я автором, автором и останусь. И ни вечность, ни смысл, ни даже ты, Тайра, не отнимите этого у меня. Я пришел, и проклял все, что было. Разве много было у меня? Лишь мои слова, но и этого – не отдать мне. И сдернул я покрывало с тысяч и тысяч слов – сбереженных, тех, что завтра будут мертвыми, и похоронят под своими обломками имя творца, мое имя, и никто не сможет заявить права на него.

- Бегите, – заорал я. – Улетайте. К миллионам жаждущих, к ней. Каждый станет рассказывать свою историю, убивая истину. Кто услышит голос твой, Тайра? Бери любое слово – все они затерты, и больше никакой власти. Тысячи рассказчиков – и все будут помнить меня – единственного, истинного. Ничего, Тайра, не достанется тебе, кроме моего мертвого имени и памяти в живых словах. Все, толкующие эти слова – убийцы. А истина – уйдет, как вода в песок, ко мне – на дно. У меня не будет больше истинных слов, но и тебя никто никогда не услышит. Да будет смерть, и будет многоголосье, и тебе не забыть, кто был рассказчиком – настоящим. Это – мои сказки. А последняя, сотворенная – истина.

Я отпускал мои слова – заглушая сердце и держа пустоту перед глазами. Они улетали легко – оказывается, как трудно было их держать. И когда, наконец, я сумел разлепить веки, сжавшиеся от боли, то увидел лишь одно, опустившееся мне на волосы. Я пытался стряхнуть его, но оно поцеловало мне пальцы, и не ушло, хотя я так ждал, так надеялся на немоту. Оно оплело меня, вошло в мои кости и кровь, и обернулось властью, оставшись единственным – истинным. Став мной, и принеся мне имя.

Остался я Хозяином – насмешка и благословение. Господином невысказанного, тумана на горизонте, вечного ужаса смертных – тоски по бесконечности. Не оставляющая, и выпивающая жизнь – вместе со мной. Ужас без имени, гонящий вперед, в попытке найти опору. Тайра узнала об этом, но поздно, слишком поздно. Я видел как там, в городе, бушевала свобода. Я видел, как они сходили с ума, а потом начинали говорить – все сразу. Крик поднимался над городом, стирая слова в прах. А я молчал, и силился услышать голос Тайры. Ты пошел к ней? Я испугался за нее. Она выбежала мне навстречу – первый и последний раз в жизни. Мертвые слова, и только ужас плещется в ее глазах – отрезвляя. Ты знал? Не говори мне об этом. Она смотрела мне в глаза, и не могла найти опоры – в словах, как это было раньше. С этого дня все не так. Ты молился, чтобы она молчала? Она заговорила.

- Ты предал меня!

- Нет, Тайра, нет.

- Я так верила тебе.

- Это мои сказки. Я же говорил тебе.

- Ты предал меня, - и ужас обернулся слезами. - Пожалуйста, не предавай меня, я так тебе верила.

- Ты была первой.

Она не слышала тебя? Я только сейчас это понял. Она больше никогда не услышала меня. Разве думал, как же знать, что мое предательство заслонит смерть слов? Они были лишь игрушкой, и сказки – игрушкой, а предательство – настоящее.

- Это не я, это все ты, - кричала она, отходя от меня. – Ты первый убил реальность, сделав истину о верности – ложью.

- Ты убивала мою реальность!

- Ты предал меня!

- Я имел на это право. Истина, созданная мной, останется, и мое имя, имя творца, сохранится.

- Проклятье на твое имя. Ты предал меня.

- Я лишь пытался спастись.

- Ты предал меня, но я выиграла, выиграла. Эта история рассказана мной и обо мне. Она последняя, и потому – истинна. Все, что после нее – сказки. Последняя история – моя.

Ты жалеешь о сделанном? Мне уже все равно. Я потерял слова, ее, истину. Только правота и осталась. А она – ушла. Ты ненавидишь ее?

У края смысла на обломках

Мне отдается в тишине

Мое «я прав» и униженье:

Гордись – я плачу по тебе.

Чем стала власть, тем было имя,

Мой крик – над пропастью во тьме

Дрожанье гор неумолимых –

Смешно? Я плачу по тебе.

Я прокляну свою победу –

Прощай надеждами в огне.

Словами мертвыми не спрячешь –

Хозяин плачет по тебе.

Она больше не говорила с тобой? Она пыталась что-то сказать людям. Они назвали ее безумной, потому что она говорила, что знает истинные слова. Но они так истерлись, что все умерли. Ей никто не поверил? Как и я до сих пор не верю в свое предательство. Все эти люди что-то говорили, а она не понимала, они хихикали за ее спиной, и показывали пальцем. Тьма скрыла мое лицо, чтобы никто не увидел, смеюсь я, или плачу.

Она ушла? Она убежала в лес, за грань, свободная и почти немая, чтобы рассказать там свою сказку – тому, кто умеет слушать. Я знаю эту сказку – она рассказывает жизнь. А слушает ее Великий Судья – тот, кто слеп и нем. Каждые три года у нее отрастают волосы, она обрезает их, и швыряет в лицо тому, кто разорвал связь между волосом и бездной. Я плету из этих волос веревку. Ты хочешь умереть, или соединить разорван ное? Слишком длинная и толстая веревка должна быть. Ты думаешь, у тебя есть надежда? Иногда я рад, что больше не всемогущий, потому что теперь мне есть кому молиться.

Она ждет моего прощения. Ты простишь ее? Я простил ее, но как вернуть прошлое? Ты же плетешь свою веревку? Я готов сказать, что выиграла она, но Тайра лишь засмеется мне в лицо, и закроет дверь времени, потому что она проиграла – вместе со мной. Я столько всего готов простить ей, но ей не за что просить прощения. Я был всемогущим, но теперь ни на что не имею права в этом мире, кроме безмерной тоски по утраченному. Как мне дотянуться до ее прощения? Ты не знаешь слов? Знаю, одно, последнее, живое. Я запер его, и принес ей, но она не знает, что с ним делать. Я надеюсь только, что, когда она выпустит его, я буду прощен.

Она простит тебя? Она собирает слова, хранит их, и пытается вдохнуть жизнь, чтобы рассказать Великому Судье. Говорят, что тогда он прозреет, кто прав в этом мире, и даст прощение – последнее. Говорят? Да. И я хотел бы верить, но слова умерли. Не говори ничего. Просто приходи, и протяни ей руку. Не могу. Я больше ей не верю.

ПЕПЕЛ В ВОЛОСАХ

Ты еще не знаешь, но каждый раз, когда я говорю об этом, я безумно боюсь. Боюсь, что эта сказка будет последней, и я больше никогда тебя не увижу, и мольбы мои не будут услышаны. Все, что сказал я, станет тенью, а ко мне вернется одиночество, и даже ты не спасешь меня. Лишь одно останется памятью – мои сожженные сказки – пеплом в волосах. И пусть придет черный день, когда прокляну я рассказанное, но мне не избавиться от этого. Слишком они знают меня, прощали мои трусость и слабость, и тебя не оставят – обещаю. Когда я уйду, и все кончится – оставайся. Иначе кто будет плакать, слушая меня, затерянного в веках?

Он был Мастером – но что с того? Под его руками оживала смерть – но этого мало. Он вкладывал сердце, осколок за осколком, во все, что делал, но что-то пожирало их, не оставляя надежды на воплощение. Каждый вечер, заканчивая работу, он бессильно проводил руками по лицу, пытаясь стереть след безысходности и усталости. Каждое утро он вставал с надеждой пробиться сквозь стену невозможности, но, к ночи, глядя на творения рук своих, плакал от бессилия.

Сотни людей приходили к нему, и слава неслась по всей стране, но разве можно спастись? И все, мечтающие стать учениками, восхищение и почитание, падали железным обручем и сжимали виски, крича о ничтожности. И тем страшнее – видеть каждый день одно лицо, держаться за имя, и ждать вдохновения, которого не будет, ибо не сравнится творение рук человеческих с ее красотой.

Девочка – при виде которой щемило сердце и перехватывало дыхание. Столько влюбленных стояло у ее окон, столько безумцев в исступлении повторяли ее имя. Она лишь улыбалась, и молчала. И тогда кто-то сказал, что она ждет, а чего – не ведает даже Хозяин, и никто не сможет заслонить ее путь.

Ему было все равно, разве все это имело значение? Лишь страсть, диктующая жизнь – создать вещь, достойную ее, власть гармонии над миром, чтобы эта девочка сама склонилась перед красотой и спустилась к нему. Из года в год он молился западному ветру, стоял на коленях перед каждым цветком, разговаривал с птицами, но не находил. Он искал в аромате солнца, отражении луны, во вкусе росы и мелодии паутины, в небесном колодце и в ее глазах. Словно весь мир усыпан бриллиантами смысла, но они таяли от прикосновения. Он бы разбил свое сердце, если бы это помогло, и отпустить душу белой птицей, бьющейся о стены города, но все неизменно. Поток времени уносил его попытки, а она с каждым годом становилась все прекрасней. Его волосы еще были черными, как земля после дождя, но глаза уже потухли.

И тогда поднялось ощущение, что это – время прощаться, чтобы вернуться – с найденным. Он запер дверь и сжег ключи, он проклял прошлое, чтобы пройти мимо ее дома не оглядываясь. И дорога легла послушной, и он сумел заглушить боль, маячившую за спиной. Он взял в попутчики северный ветер, и преступил грань между волосом и бездной, крича звездам и прощаясь с рассветом.

Где-то там, когда он потерял счет времени, и все пути сплелись в узел, ему показалось, что будущего больше нет. Он шел, не оглядываясь, слушая лишь дорогу, и вдруг услышал тех, кто встречал его. Осталось только принять, и он протянул руки сумеркам, без стремления понять, но способный услышать шорох крыльев совы. Далеко впереди мелькнул свет, он сделал шаг, и огонь оказался совсем близко. Слишком близко, чтобы успеть испугаться увиденного.

Ему навстречу встала девушка. Ее платье было когда-то белым, а волосы – сияли благодатью. Она смотрела прямо в глаза, и его захлестнула волна тысячелетней мудрости, безумной в своей бесчеловечности.

- Что тебе нужно, человек?

И он не смог ответить, потому что она знала ответ. Ему осталось только подойти к огню и протянуть руки, чтобы понять, что огонь не греет.

- У этого огня не греются!

- Я виноват, - прошептал он. - Я слишком многое делаю неправильно. Словно зверь поселился у меня у меня в сердце, и гонит вперед, а я не в силах удержать образ. У меня нет сил даже, чтобы встать.

Она рассмеялась, и низко-низко наклонилась к огню.

- Да. Ты все делал неправильно. Тебе придется начинать сначала, человек, если хватит жизни.

- Я исчерпан, - устало отозвался он. – Это – конец. Если я не сделаю этого сейчас, я умру.

- Просишь о помощи?

Он секунду колебался, а потом твердо посмотрел ей в глаза.

- Да. Я готов отдать что угодно.

- Посмотреть, как Мастер становится слугой? – она помолчала. – А ты знаешь, кто я?

- Это имеет значение?

- Умер Великий Судья. Я бы предложила тебе остаться, но ты еще Мастер, а Судьей может стать только тот, чье имя разбилось о мир, а душа видела столько ужаса, что освободилась.

- Так ты – Тайра? – он привстал.

Она покачала головой.

- Без имен. Свое ты пережил, а до моего не дорос.

Он опустил глаза, и взял пригоршню земли. Не земля, прах.

- А когда умирает Судья?

- Судья вечен. Все остальное значит, что я ошибаюсь.

- Ты же мудрейшая. Зачем тебе Великий Судья? Я всегда думал, что это – легенда.

- И я думала. Откуда тебе, человек, знать, кто властен? – она вдруг замолчала, а в глазах ее мелькнули слезы. Нет, показалось. Такие глаза не умеют плакать, но и лгать не могут. – Слушай меня, человек, - и лицо ее опять стало неподвижным, - если бы ты не просил меня о помощи, я бы отпустила тебя с миром в душе. Но ты попросил, и я больше не могу вернуть тебе свободу. Уходи. На вересковой дороге ты найдешь Хозяина Дальней Тьмы. Он и даст тебе ключи.

- Что он возьмет взамен?

Тайра встала, а вместе с ней встало молчание. Она смерила сидящего холодным взглядом.

- Ты слаб, человек, - наконец, сказала она. – Вот, последнее, - она разжала ладонь, и в руке ее засиял камень. – Возьми.

- Но мне нечего отдать тебе.

Она отвернулась.

- Торговаться будешь с Хозяином. А мне ты сам принесешь свой долг.

- Когда? – и он уже не боялся.

- Когда вернешься сюда Судьей.

- Нет, - ответил он, еще чувствуя свою силу, - Я – Мастер.

Улыбка тронула ее губы, и потухла.

- Когда ты увидишь тьму, и не побоишься света, и перед этим целым будешь настолько слаб, что даже не сможешь умолять, ты поймешь меня. Мы еще поговорим с тобой на равных, человек.

Он хотел что-то ответить, но огонь уже погас. Она встряхнула пепел с волос, и все исчезло – лишь пепелище и вересковая дорога.

- Как же я найду его? – крикнул он в пустоту.

- Тебе не нужно искать его, - принес ветер. – Просто позови, когда стемнеет.

Он с нетерпением ждал ночи, и, лишь сгустились сумерки, поспешил выкрикнуть в тяжелый сумрак:

Сквозь шум ночей и сумрак дней

Гоню себя на битву

О, мой Хозяин Дальней Тьмы

Услышь мои молитвы.

Камень, словно алый цветок, затрепетал и потух, а перед Мастером стоял человек в плаще. Его лица не было видно, лиьш из капюшона выглядывала седая прядь.

- Чего же ты хочешь? - тихо спросил он.

- Света, - с вызовом ответил Мастер.

- И просишь его у Хозяина тьмы?

- Больше не у кого. Днем образ ускользает, а мое время на исходе. Я должен успеть из мгновенья красоты сделать вечность.

- Что ты отдашь мне? – медленно спросил Хозяин, убирая прядь.

- Что угодно, - отступать было некуда.

Хозяин тихо засмеялся.

- Ты не знаешь, что говоришь.

- Я знаю, что мне нужно.

Хозяин взял из рук говорившего камень, и тьма затопила грани.

- Тайра, - сказал Хозяин зло, с ненавистью.

- Тайра, - сказал Хозяин грустно, с болью.

- Тайра, - отозвалось в сердце камня.

- Что же, - прошептал Хозяин, - я сделаю это. Но ты отдашь мне свою смерть.

- Мою смерть? - он замер. – Значит, ты получишь власть над чьей-то жизнью?

- Да, - кивнул Хозяин. – А ты получишь все, о чем просишь, и останешься бессмертным. Согласен?

И Мастер, встряхнув черными волосами, протянул руку – не Хозяину, а тому образу, что стоял перед глазами. Оборвалось.

Он вырвался из небытия, когда солнце уже было высоко. Он оглянулся, но дороги не было – лишь выжженная пустошь. Сделал шаг, другой, и удивился легкости, которой не было все эти годы, чувству покорности рук. Он шел домой, и ощущал, что все – иное, теперь ясное и понятное, готовое отдаться без малейшего усилия, по одному желанию. Это было всемогуществом. Большим, чем у человека. Он легко вошел в город, и закрыл за собой дверь. И мастерская показалась убогой, инструменты – насмешкой, а лицо той, кого любил – неважным.

И пала ночь – полная безграничной усталости и бесконечной работы – в погоне за ускользающим. Слушая голос Хозяина, он собирал осколки, разбивал свое сердце и благословлял алый камень. А потом пришло утро – ослепительное, когда на столе, среди обломков и мусора, исторгнутых надежд и оплаченных долгов лежала воплощенная мечта – затягивающий простотой тонкий венец с алым камнем.

Он положил венец на ступени ее дома, и решил не ждать, просто вернулся домой, чтобы приготовиться к встрече. Она наденет венец, все поймет, и придет. И пока он думал об этом, его сморил сон – Тайра в последний раз посмеялась над ним, или Хозяин смилостивился, чтобы он не узнал, как все произошло.

Как рано утром вышла она, и остановилась, а потом сказала кому-то легко и уверено:

- Здравствуй.

Как она надела венец, и все, видевшие это, замерли. Опустились на лица золотой пеленой красота и власть, и заставила падать на колени прохожих. Девочка стояла, вытянувшись, глядя прямо перед собой, и губы ее чуть дрожали. А на улицах, один за одним, склонялись люди.

- Королева, - разносилось восхищение. – К нам вернулась Королева.

Как она сошла по ступенькам, но ее ногам не дали коснуться земли. Тысячи рук подхватили ее, и людской поток устремился на площадь. Много лет пустовал дворец, и мы уже стали забывать об истинной власти, но явилась ты – с благодатью аромата на сияющих волосах. Со своим древним именем – как странно, что раньше мы не помнили о нем – Береника.

Двери дворца распахнулись перед ней, и цветы, стряхивая многолетний сон, склонились к дыханию. И никто, ни один человек не увидел, как лучистые волосы Королевы покрылись пеплом, лишь ступила она за порог дворца. Тысячи людей стояли на коленях перед тобой – в восхищении, и губы их шептали одну и ту же молитву, а по стране, на крыльях жизни, неслась весть – к нам вернулась Королева. А ты улыбалась, и пока не знала, какого цвета твои волосы. Если бы так было всегда – ты была бы счастлива?

Когда он проснулся, то услышал лишь тишину. Ту, из которой вырастает боль. Он оглядел свою темную и пустую комнату, и ему стало страшно. Опять страх, когда он уже начал верить, что этому не повториться. Он вскочил, и выбежал на улицу, но вокруг была та же пустота, лишь где-то вдалеке словно шумело море – сердце толпы. И побежал туда, чувствуя страх от дыхания изменившегося.

Он выбежал на площадь, и увидел это – океан обожания, и открытые ворота дворца, а наверху - маленькую фигурку. Знал. Знал, кто это. Не мог, не хотел верить, и, в то же время, понимать, что это – начало конца.

Он сделал шаг в толпу, и она расступилась перед ним.

- Мастер, Мастер, величайший. Это все его руки, - с благоговением шептали вокруг.

А он опустил голову. Разве это его руки? Он сотворил это, но разве он – Творец? Воплотил мечту – теперь она реальна, но, разве стала ближе? Он бросился во дворец. Никто не преградил дорогу, и двери мягко раскрылись, а цветы приветливо кивнули головками. Он не смотрел, не хотел видеть. Шаги отражались в цветных плитах, а она даже не шевельнулась на его движение. Зачем? Теперь она так высоко – вознесенная его руками – Королева. Ослепительно прекрасная – и он закрыл лицо ладонями.

- Зачем ты пришел? - дивный голос, нежный, высокий.

- Я создал это, - можно было не отвечать.

Она улыбнулась и коснулась венца.

- Но это всегда принадлежало мне, разве ты не знал?

И ему нечего было ответить, очень долго он не мог найти ответа, потому что знал. Как тогда, Тайра. Тайра? И слова уже не рвались с губ.

- Я пришел лишь засвидетельствовать свои любовь и восхищение. Мне позволено? – и склонился в глубоком поклоне.

- Ты можешь взять в награду все, что хочешь.

Когда-то он хотел, а теперь лишь нашел в себе силы улыбнуться.

- Не стоит, Королева. Об одном прошу – помни, что у нас волосы одного цвета.

Она привстала.

- Но ты седой, словно пепел!

- Вот именно, - тихо ответил ты, - словно пепел в твоих волосах, о, Королева. Пеплом и станет, - и вышел, оттолкнув ее потрясенный взгляд.

Вышел, чтобы медленно-медленно побрести домой – в пустоте. Вернуться, и увидеть пепел реальности – все, что осталось от радуги. Ты распахнул ворота, а в лицо ударил лишь мертвый ветер, и упал пеплом на волосы. Цвет, который не унесет вода, и соловей не поет больше в выжженном саду. Что же поливал ты столько лет? Все для твоей птицы, не клетка, сад, почему же она не поет больше? Кто в силах придумать боль большую – оставить все, как есть, без права на спасение?

У тебя был выбор, у тебя всегда был выбор, поэтому ты не смог сделать другого выбора. И потянулись дни, когда ты сидел, откинувшись в кресле, и смотрел в пустоту. К тебе приходил Хозяин, и ты спросил у него, что будет с твоей смертью. Он лишь засмеялся. А ты, выглядывая в окно, холодел при мысли о том, кого захочет взять он. Старика, ребенка, чью-то жену, художника? И с тех пор ты перестал подходить к окну, и готов был стоять на коленях, умоляя, чтобы он взял твою душу, и лишил тебя возможности понимать. Понимать, что все бесполезно. Кому нужна твоя душа теперь, если ты первый сказал о ее слабости? Кому нужны вчерашние обломки? И даже с этими обломками ты не смог справиться.

Все это море хаоса бушевало у тебя за спиной, а ты видел лишь трусость и ужас одиночества, потому что уже не было сил выйти, и этот страшный меч - память о том, как она будет стареть в твоем венце, а ты останешься неизменным, и мимо будет проноситься поток времени, но даже следа не возьмет он от тебя, и кто-то другой умрет твоей смертью.

Эти волны хаоса поднимались и набрасывались на него, смывая все, оставляя лишь гладкие камни, но настал день, когда он понял, что ему очень давно не снилось лицо Королевы. Он захотел засмеяться, но не смог, и почувствовал, как легко может проклясть Хозяина. Только зачем? Он сидел так очень долго, а потом пришло знание, что все уже было, и только один долг остался неоплаченным. Он закрыл глаза, откинулся в кресле, и просто сказал:

- Тайра.

Она остановилась на пороге, и стянула покрывало с волос.

Онажды развернется слово

Тьма вздрогнет, выдохнет судьбу

Разбив пространство на осколки

Слова ведут свою борьбу.

Как превратить "хочу" в свободу?

Где дверь, что сам себе закрыл?

Слова готовят нас к уходу

Так далеко, так здесь - весь мир.

- Это стихи еще не написаны, - сказал он. – Сожги их для того, кто будет их искать.

- Теперь ты знаешь?

- Знаю. И говорить мы будем на равных.

Она склонила голову и помогла ему встать. И там, в башне, Великий Судья свободен в своем решении и от отчаяния, и от надежды, и никакое движение не вернет его, ибо никто не в силах коснуться живущего вне смерти. И Хозяин теряет здесь власть свою, и лицо Береники погребено где-то на дне череды бесконечных дней, и только пепел снится ему, когда он на мгновенье прикроет глаза.

ПОКА БУДЕТ СНЕГ

Я расскажу тебе новую сказку, ибо грешно писать об этом. Нельзя ее написать – сам столько раз пытался, но только смерть на листе бумаги, и лишь слушающий – жизнь. Но, то, что начинается чистым листом, заполнит все остальное, ибо всегда будет недосказанное. И я, закрывающий в слове, в попытке удержать, почти убивая – все для одной надежды – что придешь ты, и услышишь почти забытую историю, и вернешь ее мне – новой.

Смерть ждет одинокого путника на дорогах Ксении зимой. Никто не откроет на стук, и никто не услышит крик, и мимо одинокого дома странник поспешит проехать, ибо страх гнездится в этих краях. Давно тут уже нет людей, а свет все мелькает. Давно умер последний, кто помнил закон леса, но пламя греет любое сердце, и, вспыхнув однажды, освещает всю жизнь.

В ночь злого северного ветра, когда холод и снег убивают все, до чего смогут дотянуться, в дверь дома на опушке леса постучали. Хозяин встал, но подошел к окну. Снег падал большими хлопьями, и ветер бушевал над крышей. Хозяин так смотрел и ждал, а стук раздался во второй раз, но теперь – слабый и робкий. А он все гладил теплыми пальцами замерзшее стекло, и думал, что снег будет падать всю ночь, и занесены дороги, и что будет с человеком, стоящим за дверью. О многом думал, понимая, что этого не изменить. Просто выбрав однажды, выбираешь на всю жизнь. Когда просящий за дверью знал, что все кончено, дверь открылась.

И это было чудом – в комнате горел огонь и был человек. И хозяин подхватил падающего гостя – теперь уже не гостя, а брата. По закону леса, если постучится нуждающийся, ему будет открыто, ибо скрыто грядущее, и живущий сегодня в тепле, завтра тоже может молить о пощаде. В темный день, когда слышится за спиной тяжелое дыхание, дверь должна быть распахнута, и рука протянута. И помощь, не требующая ничего взамен, бесценна, и подарить надежду – значит стать братом, даже если дороги больше никогда не сплетутся.

И брат усадил брата, и начал стаскивать сапоги, на мгновение испугавшись, что ноги отморожены, и пришедший уже ничего не чувствует, но путник застонал, освобождаясь от тяжелых одежд, и хозяин перевел дыхание. Большая шапка упала, а по плечам рассыпались волосы, ударившие золотом в глаза. Тогда хозяин опустился на колени, рассматривая девушку, сам себе удивляясь. Она неловко встала – маленькая, гордая и испуганная, а он не мог шевельнуться. Они смотрели друг на друга целую бесконечность лет, и пытались встретиться, чтобы найти хоть какую-то опору для хрупкого моста.

И он сделал это первым, потому что решился с самого начала, отдав себя надежде на понимание:

Все, что потеряно было тобой

Сохранено ожидающей тьмой

Она вздрогнула на его слова, изумленная и обрадованная, и протянула руку, отвечая продолжением:

Забытым сказаньем о власти и боли

Безумным сплетеньем угасших надежд.

Он поднялся с колен, и подошел, теперь зная, что все на своих местах, а она не отодвинулась, и страх в ее глазах потух.

В поисках искры золу разгребая,

Безумец, в попытке уйти от невежд.

Она заговорила, и ее слова падали снежными птицами на горячий лоб.

- Откуда ты знаешь эту песню?

- Ветер принес, - он ставил чайник на огонь.

- Что еще принес тебе ветер?

- Что Одри, дочь лорда Ксенийского, наследница всех владений, должна скоро выйти замуж. У нее тонкое бледное лицо, усталые серые глаза и роскошные волосы какого-то неопределенного цвета. Знаешь, пожалуй, похожи на старую отполированную бронзу, - он говорил, не отрывая взгляд от девушки.

Черты ее лица заострились.

- Все?

- Нет. Еще кое-что. Когда станет известно, что она сбежала, за нее назначат выкуп.

- У меня есть деньги, - быстро сказала она.

- У меня – тоже, - насмешливо ответил он.

Она медленно села в кресло.

- Тогда что тебе нужно?

Он засмеялся, подавая ей чашку.

- То, что я не могу купить за деньги, но мне даст это лорд, если я приведу тебя.

Она посмотрела в чашку, очень осторожно сделала глоток и скривилась.

- А я не могу дать тебе этого?

- Пока – нет, а потом, боюсь, будешь слишком поздно.

Она смотрела на него, и вдруг странная мысль ударила ее в висок.

- Как тебя зовут?

Он кивнул.

- Да, с этого нужно было начинать. Меня зовут Джейд.

Одри вздрогнула, и глаза ее расширились.

- Ты разбойник, тот самый?

Он молча протянул ей тарелку. Она не заметила.

- Конечно, тебе не выкуп нужен. Отец простит тебя, если ты вернешь меня, ты ведь на это надеешься?

- Я неправильно надеюсь? – казалось, он смеялся, но очень цепко смотрел на нее.

Она опустила голову, чувствуя, как в ее сердце падает снег.

- Правильно, - наконец проговорила она.

И встало молчание, высокое, как ночь. А потом Джейд принес покрывало, укутал девушке ноги, и придвинул кресло поближе к огню. Одри не смотрела.

- Тебе так не хочется замуж? – он сел у ее ног.

- Пошел ты к гоблинам!

- Тебе не пришло в голову, что, если бы ты была со мной хотя бы вежлива, я, возможно, изменил бы свое решение?

Ее лицо исказила гримаса.

- Что же это за решение, если я могу его изменить, лишь став немного вежливей?

Он начал смеяться. Одри не ожидала этого, и растерялась, а потом растерялась еще больше, потому что он, хохоча, обнимал ее колени.

- Даже пытаться не будешь?

Она попыталась освободить колени. Он сразу убрал руки, встал, и подошел к окну. Одри сказать было нечего, поэтому она молчала.

- Знаешь, все к лучшему. Я не думаю, что ты была бы хорошей правительницей. Ты можешь себе позволить быть свободной.

Сначала она не поняла. Потом поняла, но решила, что этого не может быть. Джейд обернулся, посмотрел на девушку, и Одри подумала, что он опять будет хохотать, но он лишь подошел к столу, и плеснул кипятка в большую кружку. Девушка смотрела, и пыталась найти слова. Она была настолько ошеломлена и потрясена, что не подумала поблагодарить его или показать свою радость. Она подумала о другом.

- Когда тебя поймают, тебе не будет пощады.

- Ты думаешь, нужно спастись за твой счет? – насмешливо поинтересовался он.

- Нет, - тихо проговорила она, опуская голову. – Я так не думаю.

- Рад, что мы думаем одинаково, - с еще большим сарказмом отозвался Джейд.

Одри почувствовала себя виноватой.

- Спасибо, - пробормотала она, остро переживая неуместность этого слова.

Он заметил.

- Пожалуйста.

Ей стало невыносимо стыдно, и она поплотнее закуталось в покрывало.

- Еще чаю?

- Да, пожалуйста, - ей захотелось, чтобы он опять сел у ее ног.

Возможно, он поймал взгляд, или уловил мольбу, или пожалел, или просто последовал за своими желаниями, но он сел на то же место, и она почувствовало тепло его тела.

- Ты что, никому не доверяешь?

- Доверяю. Нянечке. И еще конюшему. И Беренике – я к ней ехала, в Моррелию.

- И все?

Она поколебалась.

- И тебе доверяю. Ты это хотел услышать?

- Нет. Но мне приятно.

Она поставила пустую чашку на пол у кресла. Джейд коснулся тонких пальцев, комкающих покрывало.

- Мерзнут руки?

Ни один мужчина не держал ее так за руку. Одри, не отрываясь, смотрела на Джейда, а он осторожно высвободил из складок пледа ее вторую руку и сжал в ладонях.

- А я тебе видел. На празднике весны ты ехала на белом жеребце в белом платье и венке.

- Да. А вокруг меня была охрана.

Он улыбнулся.

- Ты же все равно убежала.

- А я много слышала про тебя. Знаешь, какую награду назначили?

- Я уже получил свою награду, - он обнимал ее колени.

Одри не выдержала, и отвела глаза. Он разжал руки, но продолжал сидеть, глядя на девушку снизу вверх.

- Время безгранично, но, когда кончится снег, ты уедешь?

Его слова падали как камни в воду, и круги неумолимы, приходится что-то решать, поднять глаза и ответить, если не сейчас, то никогда больше. Она ответила «да», и все кончилось. Он встал, чуть склонил голову, и лицо его было спокойно. Одри перевела дыхание – ей хотелось плакать. Он старалась заполнить паузу надеждой, которая превратилась в возможность отступления.

- Послушай, ты же бываешь в Моррелии, я знаю, где я смогу тебя увидеть?

- Зачем?

Она запнулась и просто смотрела на него. За веру платишь сердцем, и винить некого.

- Кабачок на окраине у Западных ворот. Если я приду туда, то я тебя дождусь.

Одри медленно кивнула, и почти уже протянула руку, но Джейд покачал головой.

- Все уже сделано. Уходи туда, - он кивнул в сторону двери, - я приготовил тебе постель, и теперь пусть мои сны заботятся о тебе. Уходи и не оборачивайся.

Когда она проснулась, в доме было пусто. Он сделал все – приготовил провизию, оставил чудного коня, даже дорога была расчищена. А его не было. Одри вышла на порог, и поклялась, что не будет оглядываться. Кто бы ни остался в памяти и в сердце, когда-нибудь приходится начинать сначала, потому что вернуться – значит признать поражение.

Моррелия была самым прекрасным местом на свете. Береника расцвела счастьем, когда увидела Одри, и сделала все, чтобы гостья чувствовала себя здесь лучше, чем дома. Королева устраивала хороводы встреч, праздников, балов, знакомств. Казалось, здесь живет только радость, но кто-то распахнул дверь в мир и сломал смех на губах, когда упомянул, что разбойник Джейд, так долго хозяйничавший на дорогах, арестован, и его скоро казнят.

Хрустальный замок рухнул, и Одри порезала пальцы об осколки. Она захлебывалась в крови воспоминаний, и не могла выплыть. То, что казалось таким простым, вдруг привело к стене, и ее кирпичи – боль, ответственность и вера. Снова приходится принимать решение, и, когда так долго отворачиваешься – адский труд оглянуться, особенно, когда падает снег.

Одри встала, и прошла к Беренике - прощаться. Королева словно знала, и не сказала ни слова, не задала ни одного вопроса, просто кивнула. Одри села на того же коня, и помчалась по той же дороге, только теперь – к отцу. К брату. Как падает снег, так и принято решение.

Одри, дочь лорда Ксенийского, наследница владений, ехала по своей стране, и жители приветствовали ее. С глупой надеждой она проехала мимо городской тюрьмы, но ничего не увидела, да и что она могла увидеть? Девушка въехала в ворота, кто-то бросился обнимать ее, какие-то крики, вопросы. И отец. Хмурый поседевший человек спустился по длинной лестнице, и стоял в стороне, ожидая, пока дочь сама подойдет к нему.

Она подошла, и старательно сказала все, чего он ждал:

- Прости и прими меня. Я вернулась домой.

И только тогда он раскрыл объятья и улыбнулся.

За обедом Одри старательно сводила разговор на интересующую ее тему, и эти попытки увенчались успехом.

- Он будет казнен через пять дней, в двадцатый день этого месяца.

- Ты твердо решил это? – она аккуратно положила нож на тарелку.

- Не пойму, какое это имеет значение, но, в любом случае, я не стану менять своего решения. Мы всегда казнили на рассвете.

- Дело в том, - ровно ответила Одри, - что я намерена выйти замуж, как ты и хотел, именно в двадцатый день этого месяца.

Все было сказано. Лорд опустил вилку, и пристально посмотрел на дочь.

- Почему так скоро?

- Береника сказала, что это – лучший день, а мы ведь не станем спорить с ней? Устроишь праздник по все стране, а казнь… Перенеси ее. Пусть моя свадьба будет последним и самым прекрасным, что этот разбойник видел в жизни. Пусть он будет раздавлен нашим величием и богатством, - она опустила глаза, чтобы скрыть пламя.

Лорд помолчал.

- Ну что же. Раз ты уступаешь мне, в такой день я не в силах тебе отказать. Все будет так, как пожелаешь.

- Да, - резко встала она, – все будет именно так.

Правитель ушел, чтобы оповестить советников и жениха, а Одри, как солнечный луч, бросилась в конюшни, где сразу нашла того, кто по ней скучал.

- Дон, послушай, мне нужна твоя помощь, - и говорила быстро, с лихорадочно блестящими глазами, а он все кивал, и не задал ни одного вопроса. Он всегда делал так, как просила Одри, наследница Ксении.

Потом была нянечка – мудрая, спокойная, которая внимательно слушала свою дорогую девочку, и, как стемнело, накинула темный плащ, и отправилась к колдунье. Лорд был очень занят в это время – он решал, кого пригласить, какое будет платье у невесты, и что дарить. К замку подвозили громадные обозы с продуктами, и съехалось множество гостей. Приехал жених – высокий человек с длинными светлыми волосами и серыми глазами. Его звали Скайлер, и все время он проводил с лордом. Одри не знала, о чем они говорили, и ей было все равно. Она не перемолвилась с женихом даже тремя словами, но каждый раз, когда они сталкивались в галереях, он смотрел на нее в упор, насмешливо улыбаясь, и почему-то оглядывался.

В день свадьбы невеста была хороша необычайно. Она очень заботилась о яствах, которые будут поданы гостям, и много времени проводила на кухне. Все шло прекрасно, лорд был доволен, как никогда, и только одну странную вещь не заметил ни он, ни гости. У алтаря, жених, склонившись, чтобы поцеловать невесту, лишь чуть коснулся ее щеки.

Во всем городе веселились, и даже в тюрьму заботливая наследница отправила повозку с яствами. Но время неудержимо, день шел на убыль, и как только исчезли последние лучи солнца, пирующие начали засыпать, и сон их был глубок и тягостен. Невеста, нет, теперь уже жена, выходя, осторожно закрыла дверь пиршественной залы, и не заметила, как высокий человек со светлыми волосами, улыбаясь, подошел к окну. Больше всего на свете он любил это ощущение – что реальность разлезлась, как старая тряпка, и что-то вырывается со дна. Он жил ради этого, и, где бы он ни появлялся, мир умирал у него на руках.

На пороге Одри встретила Дона, ждущего осуществить задуманное, но не двинулась с места. Он молча ждал, и она не выдержала:

- Иди, ему нужна помощь. Я отдала свой долг, но для этого пришлось занять у другого. Я не буду оглядываться, и решение принято. Торопись, пока идет снег.

Дон ушел, а она стояла и плакала о том, что уже было, о принятом решении, и о новом обещании. Когда снег кончился, из темноты появился Дон. Одри смотрела с мольбой и надеждой, но спросить не решалась.

- Уезжая, он просил передать тебе, чтобы ты оглянулась на снег, - Дон отвернулся, и тихо растаял в предрассветной дымке.

Брат мой, долог путь к тебе, но еще дольше он к себе. Как обернусь, себя увижу, но кто учил меня не оборачиваться? Что стало с моей честью, где была правильная дорога? Что осталось впереди? Идти и возвращаться, замыкая круг. Стены дома моего из лжи, и не придут ко мне больше сны. Кто теперь будет беречь меня? И снег, что заполнил пустоту – как и в начале пути. Все дороги заметены, остается искать новый путь, и, пока падает снег, придется выбирать, и нужно решать. Я все время пытаюсь решить, но, как обернусь, вижу твое лицо, а впереди – только мои долги и снег. Здесь мои долги – стены замка из них, обязанности за каждым углом. Но, что долги мои остальным, если я с собой расплатиться не могу? Я перестала верить моим снам, и теперь смотрю, как все эти люди и стены живут за меня, вместо меня. Сделать шаг и знать, что не ошибаешься – почти незнакомо людям чувство это, и я его не знаю, но попробую, должна попробовать, отсюда и сейчас. Принять решение и освободиться, чтобы уйти за снегом.

Одри вышла из дворца, и оглянулась в последний раз. Стены, башни, сад, Дон, нянечка, – все дорого, и все неважно. Девушка по имени Одри сняла фату и распустила волосы – очень длинные волосы. Освобождаясь от этой тяжести, она взяла ножницы, и к ногам на порог упали две толстые змеи. Она хлестнула коня, и помчалась к западным воротам Моррелии. Высокий светловолосый человек, смотревший из окна замка, беззвучно хохотал ей вслед.

Одри легко нашла трактир – это было самое грязное и некрасивое строение на улице. Внутри было пусто – в такое время не приходят посетители. Корявые столы, запыленные окна, дешевый ночлег. Что же, значит, все кончено. Она верила ему до конца. По крайней мере, она попыталась, и у нее все получилось. Почти все, кроме самого главного. Где же ты, мое сердце?

Девушка повернулась к двери, и замерла – как тогда, много лет назад. Только теперь он сидел на пороге, но улыбался так же.

- Ты ждал меня? Но я же сказала, что не приду.

- А я сказал, что буду ждать тебя, и ты мне поверила, - он привстал, и посмотрел в окно.

Одри проследила его взгляд. Снег. Опять снег.

- Время безгранично, но когда кончится снег, ты уедешь?

- Нет, - ответила она и села рядом.

ЗДРАВСТВУЙ И ПРОЩАЙ

Наверное, ты подумаешь, что эта история – про меня. Да, я тот, кто дает имена, чтобы удержать уходящее. Да, я тот, кто помнит тебя только по своим рассказам. Да, я тот, кто живет в своих сказках и ради своих сказок. И я тот, кто не может прожить ни дня без тебя – потому что, только рассказывая тебя тебе, могу найти его. В любой истории я вижу только себя, но эта история – не про меня. Он умер – а я жив. Он – поэт, а я - лишь идущий по следам. Он любил – а я только рассказываю об этом. Не благодари меня, не смей. Я только тень, сохранившая его слова и чувства. И, сам не знаю, зачем, растравливаю старую рану – нет, не свою рану. Наверное, чтобы ты плакала – плакала о нем, раз никто не плачет обо мне.

В Моррелии – где дышащее ароматом небо, где каждый камень живой, и ветры никогда не ссорятся, где земля благословенна, и серебряные дожди, и Королева. Кто сравнится с Береникой – лунным светом, белой розой, хрупким сокровищем? Ты помнишь, сейчас она – песня, но ведь была живой?

Он попал в город, когда ему было шестнадцать лет. В первый и в последний раз. Отец повез его на праздник весны, чтобы показать главную жемчужину – Беренику, прекрасную королеву. Все утро они бродили по городу, глаза разбегались от чудес, и когда пришло в ремя идти на площадь, он отказался, потому что не все посмотрел на этих маленьких улочках. Отец рассердился, но уговоры оказались бесполезными.

- Иди сам. Я погуляю, и вернусь в трактир.

Отец пожал плечами: что спорить с дураком? Он еще пожалеет, но будет поздно.

- Не ошибись на повороте.

Он не слушал, и бежал со всех со всех ног, куда-то туда – к чудесам, свету, веселью. Он просто еще не знал. Не знал, что все улицы в этом городе ведут к Ней.

Он не успел понять, что вокруг множество людей, что все склонили головы, что из сплетения улиц он вышел прямо к сердцу, к самому дворцу, куда не смеют подходить горожане. Он очутился совсем близко, и замер, потому что увидел Ее – Королеву. Только ее – и больше – никогда. Она спускалась по ступеням, вниз, к тем, кто склонился перед ней, - и это было странно. Странно, что она идет вниз, что есть еще кто-то – как две реальности, и то, что с этим счастьем, обожанием и преклонением в ее глазах застыла боль. Береника. Как можно было не видеть этого, как не ответить, чтобы удержать, и узнать, о ком она плачет.

Королева сходила по лестнице, сквозь волны восхищения улыбаясь затравленными глазами. А он стоял совсем рядом, удивляясь, как она не кричит от боли, и тут же захлебываясь диким желанием, чтобы это о нем, о нем она так плакала. В молчании, тягучем как отчаяние, он звал, чтобы увидеть ее глаза, и она повернула голову, отзываясь на тишину. И остановилась, подошла ближе, совсем близко к гордо стоящему мальчику, осмелившемуся позвать ее. Он был чуть ниже ее, но в таких же темных глазах разгоралось все то же – растерянность и очарованность, погруженность в мечту, в хрупкий образ, и ужас продленности этого момента, который сжигал все опоры. На самой высоте – зная, что выше ничего не будет, а падение – смертельно. В надежде сохранить – не секунду понимания, а хотя бы память о ней. Осознавая, что большего не позволено.

- Как мне называть тебя?

Он почти хотел ответить, но кто-то сжал его горло, и вырвался лишь стон – он выкрикивал свое сердце, не видя даже ее, теряя контроль, и рождая боль:

Прости меня за эту встречу

За всех, кто принесет январь

И все, чем я смертельно болен –

Прости мне – здравствуй и прощай.

- Это твои стихи? – наверное, она промолчала это побелевшими губами.

И тогда ужас почувствовал он – что сейчас потеряет и забудет этот образ, и больше не удержать – ни глазами, ни словами. Но она протянула руку, и он вдруг осознал, что она – живая. Что он стоит перед Королевой, и что бессилен, и еще утром ему было шестнадцать лет. И отступил на шаг, стараясь не думать о своей дерзости, и хоть как-то загладить вину. Вину?

- Ваше Величество…

- Нет, - и замер от обреченности в ее голосе, - это не те слова. – Она смотрела, цепляясь за надежу, и он понял, этот кто-то, сидящий в нем, не мог не понять.

- Прости меня, - прошептал он, и его голос разнесся по площади.

И Береника вздрогнула, отдаваясь его пониманию.

- Я хочу услышать песню.

Он склонился и обнял ее ноги, закрыв глаза, и стараясь удержать ускользающий образ – только одним способом – загнать его в слова.

- Меня зовут Обри, - ответил ты.

Так началась песня длиною в жизнь.

- Ты… менестрель?

- Я не знаю.

- А я – Королева.

Ты встал с колен и посмотрел на нее в последний раз.

Она вернулась к себе, она поднималась по ступенькам, и не оглядывалась, а все эти незнакомые люди навалились стеной восхищения, и ты опять почувствовал, как стирается, рассыпается ее образ. Тебя тряс отец. Какой отец? Ты не помнишь, потому что стряхивал с себя липкие руки, и они утекли, как давно забытое. И ты уже бежал, когда понял. Осознал, как пусто внутри, и не за что ухватиться, а она осыпается в руках. И можно вырвать жизнь, и еще одну, и все, что есть и будет – только бы она услышала и сохранила. Чтобы она умела плакать, этот единственный мост между двумя реальностями. Зная, что она будет ждать тебя, и больше никогда не увидит.

Ты шел по городу, и люди, встречающиеся с тобой глазами, останавливались, и долго смотрели вслед. Ты не замечал этого, пока не натолкнулся, как на ледяную гору, на жесткий взгляд. Тонкий человек с длинными светлыми волосами стоял у дверей трактира с большой кошкой на вывеске.

- Ты ищешь меня, - сказал он. – Меня редко кто ищет, но сейчас это именно ты.

- Я ищу слова.

- Зачем?

- Чтобы назвать и получить власть. Я замкну ее в образ, и не позволю ей уйти. Я хочу быть центром ее мира, потому что она отняла меня всего.

- Если ты можешь сказать об этом, ты можешь сказать и обо всем другом.

- Никто не поймет меня.

Человек смеялся.

- Тебя поймет она, ты же этого просишь?

- А она будет меня слушать?

Он встал в полный рост – очень высокий человек.

- О да, она будет тебя слушать. Она будет слушать только тебя, и будет плакать о тебе, хочешь?

- Хочу, - ответил ты, и поднял голову. Словно зверь. Зверь, сожравший твою душу, и требующий ее, ее. ЕЕ.

- Она твоя, - держи ее крепче.

Ты взял гитару, и там был дом, где живет боль, и куда она вернется, чтобы остаться тысячу раз.

- Спой мне!

Твой зверь встал в полный рост и напрягся

- Пой же! – крикнул человек, и зверь прыгнул.

Эти мечи станут прахом

И корабли разорвут

Цепи, сковавшие воду -

Двое друг друга найдут.

- Ну что же, - сказал человек, прикрывая глаза тыльной стороной руки, - пусть будет, как будет. Я не знаю, будешь ли ты петь, потому что любишь ее, или полюбил ее, потому что тебе нужно о ком-то петь. Я только знаю, что ты – настоящий поэт, и оплатишь свой дар. Пой же, и молись, ибо слова – как собаки – почти всем нужен дом и хозяин. Знаешь, на что способна хорошо выдрессированная собака?

- Я должен ее сохранить, - упрямо сказал ты.

- Тебя зовут Обри?

- Да, - ответил ты, - меня зовут Обри.

Я часто вспоминал этот разговор. Слишком часто. Когда меня носили на руках горожане, и вельможи плакали, слушая мои песни. Когда Она присылала мне белую розу – раз в год, и когда делил ночлег с разбойниками. Когда у меня под ногами стелились восхищенные вздохи, и поэты склоняли головы. Я ни на минуту не забывал этот разговор.

Иногда казалось, что все в этом мире сговорились вознести меня, и мои песни, осененные ее благодатью, безмерно далеки от меня – того, кто есть я. Но люди слушали меня, они так меня слушали. А я, вышвыривая в каждую песню кусок сердца, молился, чтобы она слушала – здравствуй. И прощай – потому что я никогда не вернулся в столицу. Да, я боялся. Я могу петь не с нею, но не могу без нее. С того самого дня пришел страх – гонящий меня – что я ее потеряю, как только увижу, и больше не смогу петь. А сейчас я почти мог удержать ее, и она никогда не говорила мне «нет». А слова ведь – как собаки – легко их приручить, но поди-ка, спрячься.

Это случилось первый раз в какой-то таверне. Мальчишка, подросток с гитарой, легко пробежал по струнам, и начал петь. Мерцающий вкус мелодии еще дрожал в воздухе, а я выбежал за дверь, и остался один на один со своим ужасом, потому что кто-то чужой пел мою песню. Я никогда не думал, что мою песню споет кто-то еще. Что Она услышит еще кого-то. Для кого? Любой может спеть мои песни и получить ее улыбку. Мой зверь бился, раздирая в кровь лапы, а я ничего не мог сделать с этим.

Собаки? Какие же они собаки, если вольны гулять? Неужто я был плохим хозяином? Я жил в моих песнях, но не меня пели и не меня играли вчера в трактире. Я перестал чувствовать моего зверя, и подумал, что если бы он умер, мне было бы легче. Я бы смог вернуться домой, и увидеть ее. А мои песни – волки, не мне возвращать их домой, и тайна разбита. Осталось вернуться, чтобы отдать гитару, потому что я больше не буду петь. Никогда. Пусть поют другие, и она не узнает моего поражения.

Я шел через лес, а навстречу мне вставал туман. Туман, поднимающийся как голодный хищник. Он потягивался, и отряхивал шерсть, он зевнул во всю пасть. Он стоял за каждым деревом, и точил когти о стволы, сделал седой траву и морозом дышал в лицо. Туман, серым зверем выходящий из низин, притаившийся в оврагах, и готовый броситься.

Я видел его приготовления, но мне было все равно. Я думал, что мне все равно. Но, в ту секунду, за мгновенье перед прыжком, на моей гитаре порвалась струна. И тогда пришел ужас. Только раз в жизни я видел такой ужас – в ЕЕ глазах. Ужас, который она пережила, и который вселил зверя в меня. Я думал, что это мне не доступно – самый странный человеческий ужас – что нет ни реальности, ни иллюзий, и себя нет в безграничном мире понимания – абсолютного. И я, как убийца, начал с себя, чтобы понять, как же мне хочется рассказать ей об этом, то самое понимание, коснувшееся меня тогда, захлестнуло теперь, и мне уже не нужно было удерживать ее – она и так со мной. И теперь, самое главное – просто увидеть ее. И сказать, каким безумцем я был, и как смешон, потому что понимать – это открыть, а не держаться за что-то, называемое «Я». Столько лет пел песни, и не видел, как раскрываюсь. Я есть Они. И ведь тогда, с самого начала понял ее тоску, так куда же так бежал от себя?

И тогда я, захлебывающийся ужасом, побежал, падая, ударяясь, плача от боли, даже не пытаясь назвать все то, что на меня навалилось, просто бежать прочь. Хочешь освободиться – назови, но где же слова? Хоть одно слово, ибо здесь, в тумане, я - поэт, я – человек, был бессилен, у меня даже кричать не осталось сил. Я цеплялся за ее лицо, я так жил им, искал хоть что-нибудь, неужели я так мало создал, что не могу позвать хотя бы одно слово?

Я удивляюсь, как неудержимо время

Я узнал эти слова – это моя песня, и кто-то, сквозь туман и ночь, пел ее – мне.

Сжирает власть, мечты и города.

И напрягая последние силы, я побежал на звуки, на тень голоса, на слово.

А я живу одним мечтаньем

И туман отступил – поджал хвост, как побитая собака, и заскулил под деревом.

Что время пощадит тебя

А у меня уже не было сил. Я почти дополз до двери, цепляясь за эти звуки, держась, как за единственное, что осталось, ибо даже дверь казалась мертвой.

Моя – прекрасная печалью

И пока мелодия, последнее, что удерживало меня от безумия, звучала, я бился в дверь, но меня не слушали. Где-то там, далеко, в тепле, за дверью, пели мою песню, и она была выше смерти. Они слушали мою песню, а я лежал на пороге, по другую сторону, и смотрел, как приближается туман.

Тебе – спаленная тоской

Глаза завязывать надеждой

Совсем рядом дышал зверь, положив голову на лапы, и с его морды что-то стекало.

Мне просто кажется порой

Что ускользаешь ты как тень

Мелодия затухала, и я понял, что бесполезно. Что будет новая и новая, и никто не услышит меня, потому что отныне говорят мои песни. Я все еще пытался поймать ее образ, но в этот момент зверь прыгнул.

И гаснет в боли яркий день.

Они открыли дверь рано утром, и нашли на пороге человека – почти мертвого. И хозяйка дома – Одри, вцепившись в рукав певца – Джейда, начала шептать молитвы. Она не молилась, когда бросила отца, она не молилась, когда оставила любимого, и когда в последней надежде протянула руку – она тоже не молилась. Но она молилась сейчас – перед постелью умирающего. И даже не о жизни – понимая, что бесполезно, лишь о времени – чтобы Джейд успел к Королеве. Умирающий тяжело дышал, не мог смотреть на свет, и не видел слез сидящей рядом, думая только об одном лице.

А потом он сказал, что напишет песню. И Одри взмолилась, понимая, что эти последние строки убьют его, и он не дождется, не доживет до ЕЕ приезда. На секунду он задумался, а потом по тающему лицу потекли слезы.

- Больше жизни мне хотелось видеть ее, но я ослеп…

- Нет, - вскинулась Одри.

- А моя песня переживет меня. Моя последняя песня о ней. Как и моя первая. Как и все мои песни.

- Нет, - умоляла она.

Но за окном вставал серым зверем туман, и она поняла эту ненависть ко всему, что предъявляет права, она бы тоже не уступила, как и много лет назад, когда сделала свой выбор, и поэтому не могла выбирать за него сейчас.

Он диктовал, и у него шла горлом кровь, она писала и плакала, и больше не молилась. Никогда.

Песня не была закончена, когда во дворе заржали чужие кони, но он забыл о словах, весь подавшись на ЕЕ шаги. И в дом вошла Королева – мчавшаяся два дня без отдыха, в черном запыленном плаще и надежде. Она сделала шаг, и замерла, не в силах оторваться от лица, которое видела второй раз в жизни. Она знала только его почерк, и даже голос был ей недоступен.

- Посмотри на меня, - и голос ее разнесся как тогда, над всем.

- Не могу, - прошептал он. – Теперь уже можно не закрывать лицо руками. Я и так ослеп.

- Можешь, - с силой сказала она. – Сможешь. Какого цвета моя одежда?

- Нет.

- Да.

- Я не вижу. Белая.

- Да, - сказала она. – Ты видишь?

- Да, - ответил он. – Вижу. Ты в …

Она скинула плащ, под которым сверкнуло платье – ослепительно белое платье. И Одри, сидящая за спиной у Королевы, смяла бумаги, потому что все написанное было не о том, и нужно писать заново.

- Да, - ответил он. - Вижу. Ты в белом.

Молчание – как молчат люди, знающие друг друга сотни лет. Они не заметили, как выбежала Одри, чтобы взять гитару, и попытаться удержать – последнюю песню – самую настоящую.

А Береника сидела у постели и улыбалась.

- Прости меня.

Она прикусила губу.

- За что?

- Я убегал. Я трус. Я был безумен.

- Ну что ты, - прошептала она, сдерживая крик, - я не сержусь. Просто я много плакала.

- Никто и никогда не плакал по мне. Если бы ты только знала, как много это значило для меня. Я и песни писал, только чтобы ты помнила.

- И плакала?

- И плакала.

У нее задрожали губы.

- Ты же поэт.

- Наверное. Но это все только для тебя, мне так этого хотелось, но я не властен над моими зверями. Они разбежались, а возвращаются совсем иными. Не твоими и не моими. Словно весь мир разделил мои песни.

- Никто не поет их так, как ты.

- Они поют по-другому. Я говорил тебе «прощай», чтобы увидеть слезы – они делали тебя ближе. А сейчас, когда ты рядом, пообещай, что больше не будешь плакать.

- Не буду. Только скажи мне «здравствуй».

- Здравствуй, - сказал он, и голос дрогнул. – Я спою тебе новую песню.

Она кивнула, и протянула руку, но на губах выступила кровь, и на белом платье остались следы, и тогда она испугалась – впервые.

- Не надо, - шептал он, - я не хочу больше обижать тебя.

- Пой же, пой, - она вытирала слезы. – Я сохранила все, до последней строчки, клянусь, я больше не оставлю тебя, только не молчи.

И он почти остался, но закашлялся, и пошла горлом кровь, словно с лица стекал свет, унося с собой – на этот раз все – не пощадив даже рождающуюся мелодию. А Береника сжимала руки, ставшие незнакомыми, и пыталась сдержать обещание, и не смогла. Она плакала – тихо и обречено, и на великую скорбь ее пришла Одри.

- Он так и не спел мне эту песню. Его последнюю песню – только мне.

Одри обняла плачущую королеву, сама собираясь с силами.

- Но они все были только для тебя.

- Нет. Мне нужна эта.

- Я спою ее тебе, - прошептал Одри, и в провалах глаз Королевы зажглись огни надежды.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю. Ты удивишься, какая это новая песня. Он бы сам спел ее тебе, если бы успел. Скажи ему «прощай» и пойдем.

- Нет, - ответила Береника, вытирая слезы, - если это песня – то это – здравствуй.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Знаешь, это очень трудная сказка. Она про то, как из праха надежд восстала легенда, и больше не о чем стало плакать, ибо сбывшееся – лишь старая история, и нет в мире ничего нового. Все пересказывается и переписывается. Сколько лет - взгляни сама – ждать прощенья, а дождавшись – проклинать. Только не вспоминать, как обернулось истиной старое сказание о том, как сойдет по ступенькам Королева, и Король протянет ей руку, и не будет больше ни вражды, ни ненависти. И вот знаю я, что больше – никогда.

Много лет видел я – но молчал. Много зим терпел, но когда увидел, что вянут розы ее – не выдержал. Тот черный день – но я так устал от войны. Проклят будь – я, заявивший права на оба престола. И, вспомнив лепестки, черные от праха, я надел венец и пришел к Королеве, и впервые осмелился сказать о своей власти. Много лет служил я, но если ненависть – моя вина, то я – готов. Клянусь, не просил ни славы, ни богатства, хотя мог бы, да не смел, но так устал от бессилия. И как третий, обладающий камнем, я сотворил слово, что призову черную бездну, если Двое не договорятся. И если хоть от одного еще цветка потянет смрадом, я буду клясться смертью неба, а клятвы мои, ненавистные, сильнее всех живущих.

И Береника, прекрасная Королева, опустила голову, и сняла венец свой, и закрыла лицо руками. Ненависть, стекающая по ступеням, отравившая стены дворца, без конца и без начала. Что можем мы против нее?

Девять дней стояла Королева перед дверью, и все не решалась открыть, а я смотрел, как чернеют розы ее, и уже прощался, но на девятый день вышла она, и сказала, что отправила гонца во Фран. И растеряно переговаривались люди, не смея верить, а я плакал от облегчения, видя новый побег на мертвом кусте.

Девять дней хранил я цветок надежды, а на исходе примчался гонец с ответом, и Королева приказала срезать цветы, чтобы украсить залу. Тронный зал – для Короля Франа, что пожалует под небо Моррелии.

Я приказал подать ей пурпурную мантию и постелить радугу под ноги, но она лишь горько засмеялась, и глаза у нее затравленные, и я никогда не думал, что моей Королеве может быть страшно, что можно бояться открытых дверей. Они сидела очень прямо, и руки ее, словно волны, бились о подлокотники трона, и она поклялась, что не двинется с места, что ничего не ждет, и пусть все будет, как будет.

Я был согласен – на все, только бы они сумели удержаться на этом хрупком мосту, и позабыли о своей ненависти. И помню я, как он приехал – темный, резкий, почти без сопровождающих. Грязные сапоги, уставшие глаза, и не захотел отдохнуть с дороги, а сразу потребовал видеть ее. Его повели в тронный зал, а вокруг были гости – яркие, хрупкие, как бабочки, утонченные вельможи, и она – главный цветок. Вокруг слышались смех, шутки, радость – словно и нет войны, да и откуда им знать про войну?

Но когда он вошел – все смолкло, и смех оборвался, розы вздрогнули, и забились испуганные бабочки. Он стоял посреди зала и смеялся – только губами, а не сердцем, а потом поднял голову, и я испугался – потому что видел уже такие глаза у человека, который умер. И вот, словно все вернулось. И еще – он посмотрел на нее, она встала, и такая тишина заполнила дворец, что камень мой, тот, что в венце, раскололся. Король сбросил плащ, и Береника сделала шаг к нему. Его рубашка была цвета ее платья, заслоняя все сверканье зала белым.

Король Франа протянул руку, и Королева Моррелии сошла по ступенькам. А я стоял, и смотрел, и видел, как от взгляда, тени прикосновения, падают стены ненависти – той, которой столько веков, и не бывает пустоты в этом мире, и рождается на обломках. Понял я, знал, что поглотит пустоту, но все это было вне меня, за моими силами. Нет войны – есть моя война, во мне и со мною, ибо они стояли, и видели друг друга. На что рассчитывал я, безумец? Нет больше ненависти – с ними. А со мной?

И, не выдержав, вырвался, назад, из толпы гостей, бросился в свои покои, чтобы заглушить крик, и с мольбой – пусть ей будет хорошо, и она не узнает. Не узнает, что жил я надеждой, но теперь уже все кончено, и нет дороги, только строки, написанные не мной и не для меня, но выворачивающие душу.

Раны, что не лечит время

Боль, что не уходит прочь

Убивает слово тело,

Рифмой заполняя ночь.

Где поэзия со страстью

Гордость втаптывают в грязь

Поглощает слово тело -

Новый мир из мутных фраз.

В этом вечном подчиненьи

Когда Бог идет сквозь нас

Пусть сжирает слово тело

Словно все - в последний раз

И теперь – кончено. И я сам, сжимаясь в комок, с алыми розами и улыбками на лицах прохожих, под неподъемным грузом будущего. Здесь, когда впервые люди вздохнули облегченно, я захлебываюсь волной ненависти – к нему. Говорят, он протянул руку и коснулся ее – я не знаю. Говорят, она заглянула ему в глаза – не хочу знать. Говорят, что прямо там, в зале, он обнял ее – а она молчала. Много чего говорят – и о тишине в ее покоях, а мы уже привыкли, как она плачет по ночам. И рассказывают, что цветы ее на ночь не закрылись – я не видел. И кто-то клялся, что даже часы не били – пусть. Но я видел, как она вышла на балкон, и свет был в глазах ее, и сказала, что больше – никакой борьбы, и нет больше ненависти. Что все теперь будет иначе, и она – с ним.

Пусть – это я сказал, и в мои виски ударила боль – навсегда.

Она пришла ко мне – прощаться. Сказать, что побудет с ним немного – отсюда и до смерти неба. И я склонил голову. Навсегда. Она хотела оставить мне на память хоть что-нибудь, а я сказал, что остаются песни. Но она ответила, что заберет их. Я попросил ее об одной, той, что болею я столько лет, и она мне не отказала. Она уехала, а я читал и перечитывал. Четыре строчки, написанные тем, кто умер много боли тому назад, и как мне хочется, чтобы он был здесь:

Где бы ты ни был, куда бы ни шел,

Прошлая боль отзовется.

Как бы не спрятался ты хорошо –

Сердце ко мне вернется.

Воистину, все прах в этом мире, кроме воспоминаний. И она, я знаю, так жила этими песнями – уже даже без надежды увидеть имя. Она прочла эти стихи Королю – чтобы разделить свою печаль. Песни, что теперь поют менестрели и влюбленные. Песни – все о Королеве, и каждый может коснуться имени ее. А она, слыша их, каждый раз вздрагивала, и перебирала осколки памяти, и плакала – снова и снова.

Сначала он слушал, потом он молчал, а на девятый день не выдержал, и сказал, что больше не хочет слез. А она, перебирая строчки, подняла глаза, и лишь тихо покачала головой, тогда он сжал зубы, и поклялся, что больше не будет менестрелей, а у нее задрожали губы.

И войны ведь нет, и ненависти, так откуда же борьба? Словно память – в плоть и в кровь. А он, гордец, все надеялся, что он, живой, против мертвого. Разве не знал, что поросла та могила, нет, не травой – белыми розами. А песни бродят по сердцам – поди-ка, догони. Не понимал. Что от всего можно отказаться, и залепить уши воском, и вырвать язык, и даже глаза завязать заплаканные, но никто не властен над сердцем, и нельзя мертвых победить, ибо не сражаются они.

Привыкший побеждать не может понимать. А Королева, встречая гостей со всех четырех сторон света, улыбалась через силу, в попытке свести бесконечности, не желая расставаться. Я сказал «не желая»? Не в силах, потому что этим – жила. Он, чернее ночи скорби, и слезы в глазах ее – но это все уже было, я помню, и если бы только я мог помочь ей, но что моя помощь? Кто поверит в бескорыстие влюбленного? Я так надеялся не вспоминать, но, когда услышал, что нет больше менестрелей во Фране - не выдержал, не смог. Пусть бы она забыла обо мне, но только не о песнях.

Да, я – грешный, я – проклятый, знал, что делал. И пусть эта боль никогда не уйдет, но даже сейчас, перед лицом обреченности, я скажу, что прав был - через столько лет, но только Адонаи знает, как же больно мне. Отправил я гонца, не гонца, последнее, чем дорожил – менестреля, чтобы осмелился он швырнуть ей память, и разве знал я, что не нужны ей мои напоминания? Что и так она плачет, плачет так, как никогда и ни с кем, потому что не была она никогда и ни с кем – уже больше.

Знал я, знал, но должен был. Ненавистный гимн под окнами покоев Береники, чтобы услышал их Король, чтобы видел, кто его соперник.

Сплетенье ветров и жестокое солнце

И небо, что проклято черной землей

И разума тени реальны до боли

Моя Королева пребудет со мной.

И он тряс ее, как куклу, пытаясь заглушить песню, а потом выпустил на менестреля охотничьих псов с окровавленными мордами. А менестрель, цепляясь за ограду, продолжал выкрикивать разбитыми губами:

Когда исчезает все то, что мелькнуло,

Стремленья мои – потаенной тропой.

Когда, наконец, я смешаю все краски,

Моя Королева да будет со мной!

Я не знаю, что стало с менестрелем, но верю, что счастлив он содеянным. Зато знаю, как требовал Король Франа от Королевы Моррелии клятвы – что больше не будет песен, никому не позволено ласкать имя Береники, прекрасной Королевы.

- Нет, - ответила она, и нежен и мягок был ее голос.

- Оставь их, будь со мной. Ведь это только слова. Ты не любишь его – докажи. Он же умер, умер!

- Нет.

И он опустился на колени, и закрыл лицо руками – и это тоже когда-то было.

- Пусть, - сказал он после молчания. – Я верну тебе менестрелей, и если хочешь – плачь, только скажи, что ты не права, что все – лишь глупый каприз.

- Нет, - ответила она в третий и в последний раз. – Как же я могу сказать, что не права я, когда права? Разве хватит сил, сказать тебе «да» и проститься с последним, чем живу?

- Мной! – выкрикнул он.

И она ответила.

Чудесен дар, моей, прекрасной:

Однажды встать и в ночь уйти.

Искать свободу безнадежно

Проклясть знакомые пути.

И верить ей без обещаний,

Словам, что принесет ручей,

Чтоб побежденному победу

Отдать – и не жалеть о ней.

Он смотрел, и пытался понять ответ, так и не узнав, что у каждого – своя война. Он отошел на шаг, а она смотрела в окно и видела кровь, но все же сделала шаг к нему, а он молчал. И тогда она сказала, что будет ждать гонца – девять дней. Но Король Франа только покачал головой, и сказал, что это она еще попросит прощения. Она не ответила, вытирая слезы, и это было девять сотен лет назад. Говорят, когда она уехала – не обернулась, а он стоял на ступенях и смотрел ей вслед.

Моя Королева больше не вернулась. То, что увидел я – лишь тень прежней Береники. Она вошла в тронный зал, где впервые увидела его, и села на ступени у трона. Моя Королева умирала – умирающая сохранить песни давно умершего, и кто осмелится сказать, что не права она, когда права. В черном платье сидела она в тронном зале, на коленях, отражением в цветных плитах. Потух свет в лице ее, и мертвы губы, и пальцы холодны. Только пепел вокруг, и вся она – в последний раз. Я склонился, но она встала, чтобы слез ее видел. Но слезы ее – в каждом ручье, в каждом цветке, и не высыхают они. А там, за воротами, сидят гонцы со всех концов страны.

Но розы тают, и небо бездонно, и даже птицы смолкли, чтобы не тревожить ее в последний день. Держат слезы стоящие в пыли и на коленях, и замерло время. Моя Королева на троне – так высоко. Моя Королева – такая маленькая. Я плакал и возносил молитву, безжалостную в своей слабости, и отчаянную в искренности – молитву о милосердии: «Смилуйся, смилуйся надо мной, грешным. Нет права просить за нее, но люблю до отчаяния. Меня возьми, но не дай мне пережить ее смерть». И весь ужас моей боли, захлестывающий, ибо знаю, как нужна она мне, как не могу без нее жить. Но кто услышит меня, если так велика общая скорбь? Вянет роза ветров, и реки закрыты на ключ, и больше нельзя ставить часы по солнцу. Печаль и надежда сплелись в одно, и висят над страной туманом безысходной боли.

Я поднимаюсь по ступенькам, и опускаюсь на колени, обнимаю ноги ее, и погружаюсь в эту тоску. Мне страшно смотреть в ее глаза, потому что она уже не плачет. Только губы хранят тень жизни на лице, но даже эта тень – чужие слова, нет уже своих, и никогда не будет. И я знаю эту мелодию – слышал, болел этим, и сейчас готов повторять слова умершего, словно это – единственное, ради чего стоит жить.

Никто не стучится, никто не придет.

Всадник умчится, но боль не уйдет.

Хоть сотни лет жги замки тоски –

В зеркале те же седые виски.

Не шелохнется, хотя все кричит.

Песнь захлебнется, автор смолчит.

Она умирает, и все его стихи только обрушивают лавину боли на остающихся. И солнце над ней, и горы бесконечны, и когда-то здесь был ветер, но чем удержать желающего уйти? Девять дней - но жила надежда, каждым днем тающая, как свеча. И у нее уже не было сил посмотреть в окно – не едет ли гонец – единственный, самый главный. И она уже не ждет.

Я молил ее отправить гонца – но она отворачивается. Я клялся, что поеду сам – но они не выпустили меня из дворца. Я готов был отдать все свои угодья тому, кто согласится поехать без ее разрешения – но никто не отозвался. Лишь менестрели поют песни на улицах – о любви. Что вся власть моя, когда не могу справиться с девочкой, сидящей на коленях, и последний слуга готов швырнуть свою жизнь той, что сберегла песни – все до единой.

Я держал ее безжизненные руки, и все еще пытался, но слова мои разбивались о безысходность. И, лишь стоя на пороге, она сказала:

- Забирай венец и оставь меня. Теперь ты – повелитель.

- Я пошлю гонца?

Тысячу лет назад это было, но я все еще живу этим. Она лежала у моих ног, и была мертва. Моя Королева умерла на девятый день, как и обещала, и не отправила гонца.

Как пришел день девятый, встал я, одел на свои седые теперь волосы венец, и решил поехать сам, чтобы видеть. Скрыл я боль свою под плащом, и легла моя дорога к Франу. И сам Король выбежал ко мне навстречу, чтобы спросить – не гонец ли я.

А я, Повелитель, все смотрел. Солнце в глазах его, лунный свет в волосах, и прекрасен он был, как была она. В своем неведении чист, в своем незнании спокоен. И не знал я, как сказать про тоску и девять дней, как теперь жестоки ветры, и солнце безжалостно, и высохло все, что было жизнью. Встала боль моя, я оглянулся, и смолчал, как смолчала она. И мысли летели уже к дому, и сам я хотел уйти, но примчался ветер, злой ветер, и сорвал капюшон с моей головы, чтобы жестокое солнце осветило венец на пепле волос.

Он увидел, и окаменел, и пришла боль к гордым башням Франа. Он упал на колени, и сидел так же, как сидела она, и глаза его – как то, что стало смертью ей. Одел я капюшон мой, и ушел не оглядываясь. Как умирал день девятый, так примчался гонец, и бросил к ногам моим ключи. Девять дней умирал я, ибо ничего нет в этом мире, кроме надежды. И пришел день девятый, но не смерть принес он с собой.

Я, Третий и Последний, слабее девочки, но я так люблю жизнь. Пришел день, но не смог удержать я смерть в доме моем, и все кончилось. Взял я ключи, поднял венец, и вышел к солнцу. Девять сотен лет правил я, и счастливы были подданные мои. И не было больше ни войны, ни ненависти, и любви не было той, что плачу я ночами. Остались мне власть и слава, ключи да венец, и день девятый, что не оставляет меня и поныне. И сижу я, безумный, повелитель, с целой бесконечностью лет славы и почета, и повторяю, как заклинание, строчки умершего, но живого, сбереженного, и как бы мне хотелось, чтобы сейчас он был здесь.

ПАЛЬЦАМИ СКВОЗЬ КАМЕНЬ

Послушай, мне так давно хотелось рассказать тебе об этом, потому что эта – самая любимая. Потому что нет смысла в мудрости, и ни любви нет, ни чести. Мечи и власть, красавицы и сокровища – мы так привыкли к этой шелухе. Только одно теряется, вечно погребенное в прахе событий, то, что на самом деле сердце любой истории – мы сами. Как сухой уже цветок – но все с тем же ароматом. И каждый раз, когда я касаюсь этого, у меня захватывает дыхание, и, каждый раз, рассказывая эту историю, я так же счастлив, как и тогда, когда еще знал, что все – правда – от первого до последнего слова.

Они встретились в таверне с большой кошкой на вывеске. Двое – с тяжелыми заплечными мешками и сумасшедшими глазами, идущие по одной дороге и к одной цели. Двое – помнящие о том, что цель – одна, а их – двое, и будь все проклято.

Толстый трактирщик, вытирая маленькие ладошки о грязный фартук, презрительно ухмыляющийся в предвкушении ненависти – той, что приятно щекочет нервы зрителям. И эта улыбка ударила молодого – наотмашь, всколыхнув ненависть к ненависти. Поэтому он и поднял голову – первый, и его черные волосы сверкнули на солнце – как снег. Он заговорил в пустоту, подойдя к сложенным припасам:

- Если я возьму это с собой, а это – все, что здесь есть, я не сумею взять палатку. А одеял слишком мало.

Старший шевельнулся – в ответ на удивленный жест трактирщика:

- Ты пришел раньше, у тебя больше прав.

- Мы могли бы договориться, - с вызовом сказал молодой.

- Рискнешь спать со мной в одной палатке? – старший почему-то улыбался.

- А ты будешь есть мою кашу.

- Да, - казалось, старший начнет хохотать, и в этом было что-то дикое, совсем не к месту, - мы все равно не сможем убить друг друга до перевала.

- Вот именно, - резко ответил молодой, бросив презрительный взгляд на трактирщика, и решив не обращать внимания на улыбку собеседника.

Человек с седыми волосами хрустнул костяшками пальцев.

- Меня зовут Скайлер.

Молодой вскинулся.

- Ты ждешь, чтобы я назвал тебе свое имя?

- Не жду, - он опять улыбнулся, теперь коротко, лишь мелькнул светом.

- Тогда зачем назвал свое имя?

- Это что-то меняет?

Молодой замер, отвернулся, и начал выкладывать палатку из своего мешка. Скайлер коснулся ткани.

- Моя лучше.

Глаза попутчика сверкнули. Скайлер, стараясь не улыбаться, вышел во двор. Солнце в снегу – ослепительное, стирающее границу между горами и небом. Солнце – которое завтра ударит по глазам и станет ненавистью. Горы, ветер, и лед – каменной стеной, и безумец, бросающий вызов. Чтобы достать и выпотрошить, нащупать – стержень, зная, что ухватиться не за что. В погоне за легендой, еще и с соперником – еще мальчишкой, но уже безумным.

Скрипнула дверь. Молодой щурился на свет, и на пальце у него было кольцо.

- Сними кольцо, - коротко бросил Скайлер, поднимая рюкзак.

- И не подумаю, - отрезал молодой. – Это подарок той, кого я люблю.

- Надеюсь, она будет любить тебя и без пальца, - опять пришлось приложить усилие, чтобы спрятать улыбку. - Ты из-за нее идешь за венцом?

- Я вернусь, - сказал молодой. Страшно сказал – слишком жестко и уверенно. Нет гор, которые бы прощали такой тон.

Скайлер выпрямился. Глубоко вздохнул, ровнее, еще ровнее. А мальчишка нетерпеливо оглядывался – молодой звереныш, горячий, дурной. И впереди пошел – не понимает, не чувствует дороги. Часа в четыре отозвалось. Скайлер даже не увидел, а просто уловил, как тот сбавил темп. Захотелось бросить колкую шутку, но сдержался, хотя, возможно, и не стоило. Сзади садилось солнце, и на снегу отражались разноцветные полосы – немного красного, синего, и багровое небо.

- Холодает, - бросил парень, тяжело переводя дыхание.

Скайлер улыбнулся не таясь. Он мог бы еще пройти пару миль, но не стоит. Впереди еще столько дней, и назад – без дороги. Жалость – маленькая роскошь, которая превращает тебя в подобие человека.

- Остановимся?

Молодой кивнул. С видимым облегчением он бросил рюкзак, и достал топорик.

- За дровами.

Они не говорили больше в этот вечер, да и в последующие молчали. День за днем просто молча шли, не оглядываясь, и делая вид, что впереди никого нет, и это было почти правдой, пока дорога не свернула на восток. Каждое утро на востоке всходило солнце, и каждый день превращался в ад. Свет, бьющий в лицо, отражающийся от ледяной дороги и возвращающийся болью в висках. И каждый раз казалось, что большая боль невозможно, но новый день лишь прикосновением превращал камни в пыль. В один из дней тот, кто шел впереди, остановился у скалы, и почти упал на снег, даже не снимая рюкзака. Подошедший Скайлер, медленно освобождаясь от лямок, пытался справиться с замерзшими пальцами, но это была такая боль, и растертые почти в кровь плечи, а нужно было двигаться, разводить костер. Сжимая зубы, превращая себя в камень, только бы не упасть на снег.

- Поднимайся, - жестко сказал он. – Мы должны развести костер.

- Сейчас, - тупо сказал парень, не двигаясь с места.

- Вставай, ты замерзнешь.

Молчание. Скайлер ударил. Размах отозвался в растертом плече, но парню было больнее. Как заведенный, он дернулся, чтобы ответить на удар, но из-за рюкзака лишь нелепо повалился на бок.

- Дурак, - негромко проговорил Скайлер, - жить хочешь?

Оборвалось. Парень тяжело встал, снял рукавицу, и тыльной стороной ладони вытер кровь.

- Спасибо.

Скайлер, не ответил, прислушиваясь к своей боли. Его попутчик секунду поколебался, и направился к седому кустарнику.

- Меня зовут Годдард, - сказал он, возвращаясь с охапкой веток.

Скайлер кивнул. Улыбаться потрескавшимися губами было больно. Следующую фразу Годдард сказал только на следующий вечер.

- У тебя есть карта?

- Какая карта, - пожал плечами Скайлер, - одни легенды. Никто ведь не вернулся.

Годдард опустил голову.

Они все время молчали, держась за свои камни – чтобы не просить о помощи, и рассчитывать только на себя. Но это смешно и безнадежно – дорога накрепко связывает идущих. Ближе к перевалу, когда стало совсем холодно, Скайлер, вернувшись с охапкой дров, увидел, как Годдард старается снять кольцо.

- Подожди, я разожгу костер, будет чуть легче.

Годдард упрямо тянул кольцо.

- Потерпи пару минут. От тепла пальцы станут гибче. Я помогу. Не дергайся.

У Годдард даже не было сил отказываться. Его лицо было мокрым от пота и слез, и он судорожно сжимал зубы, чтобы не выпустить крик. И сдержался. Скайлер услышал то ли вздох, то ли стон, а Годдард с ужасом посмотрел на багровый след.

- Держи.

- Нет. Убери, выброси.

- А как же она?

Долгим-долгим взглядом Годдард посмотрел на пламя.

- Это было залогом любви. А я пообещал к свадьбе венец Трех Королей.

- Ей так нужна власть?

Годдард пожал плечами.

- Это было условием. Я сам хочу, чтобы мой наследник носил этот венец. А зачем он понадобился тебе?

Скайлер улыбнулся.

- Мне просто нужно знать, что я это могу. Для меня это вопрос моей воли, а для того, с кем я заключил пари – это вопрос моей чести. Чтобы подхлестнуть себя, я даже сделал ставку – свой замок.

Годдард опустил голову.

- Честь и любовь, - после паузы проговорил он.

Скайлер кивнул, и, почему-то, опять улыбнулся.

- Мы решим это в конце. Все будет так, как будет.

- Что мы решим? – с вызовом спросил Годдард.

- Помнишь про кольцо? – как-то устало спросил седой человек. – Послушай меня на этот раз.

Годдард замер. Он мог бы схватить сейчас оружие, даже начать говорить, и знать, что победит, но опираться на камень было холодно, да и где бы он ночевал?

- Хорошо, - ответил он. – У меня нет выбора.

- Выбор всегда есть. Просто ты его сделал.

Годдард хотел ответить, но вдруг осознал, что сказать нечего. Они опять молчали, очень долго, пока в один из дней Скайлер не остановился, и не сказал, что не знает, куда идти. Годдард молча снял рюкзак, и достал пергаментный свиток.

И Скайлер начал смеяться. Смеяться тихо и безудержно, разглядывая карту.

- Ты вполне мог бы дойти без меня. Мы же совсем близко.

Годдард прятал глаза. Он не мог этого объяснить, но ему было стыдно. А Скайлер, словно издеваясь, ждал ответа.

- Мог бы, - наконец процедил его молодой спутник, - Пошли скорее.

Скайлер, беззвучно смеясь, шел и думал, что победа рядом. Не нужно ее отвоевывать, и конечно, воевать с тем, кого хочется назвать братом. И «брат» было последним словом, которое сорвалось с его губ, потому что он падал – обвалившиеся камни и корка льда, хрустящая под пальцами. И уступ, встретивший тело, где-то совсем внизу, - или только показалось? Живой, с целым позвоночником – и один, в абсолютной тишине безнадежности. Пытающийся закричать – но голос сорван, старающийся прошептать строки песни – и не в силах, но так же готовый смеяться – есть вещи сильнее смерти.

Господь приберег прямую дорогу

Тому, кто идет не спеша

Долго его берегла слепота

Он был из тех, кто шагает не в ногу.

Почему слова так много значат? Почему рифмованным строчкам, даже написанным не тобой, так болезненно веришь? Ты хотел этого. Ты всегда ходишь по краю, ни секунды не сомневаясь, что, когда упадешь, тебе протянут руку. Именно те, кто никогда этого не делал, но очень хотел. Воплощенная возможность – тот, кто меняет.

- Скайлер, ты цел? Откуда ты знаешь эту песню?

Он тихо улыбается.

- Видишь меня?

- Лови, я бросаю веревку. Привяжи сначала рюкзак.

Рюкзак, с палаткой? Конечно, привязал, и ни на секунду не задумался. А потом была тишина – долго, слишком долго. И улыбка начала гаснуть – неужели ошибся, в первый раз не угадал?

- Скайлер, держи веревку.

И Скайлеру захотелось кричать – у него получилось, он все рассчитал правильно. Лучшие моменты в жизни. Особенно, когда на лоб упала прядь – светлая, а не седая. Скайлер обвязал веревку вокруг пояса, и задержал дыхание, видя, как медленно натягивается и идет вверх, представляя, как же тяжело мальчишке. Когда, наконец, он смог сам выбраться на выступ, у него даже не было сил взглянуть на Годдарда. А тот вымученно улыбался, рассматривая изодранные ладони:

- Никак не мог распутать, - и в черных волосах блеснула седина.

Можно еще много рассказывать – о тяжелом спуске, о пальцах, цепляющихся за камень, ледяных горах и руке, протянутой без колебаний. Но все это меркнет перед главным – тем, что достойно понимания – снова и снова – бесконечное число раз – как открытие человека человеком.

Скайлер, идущий впереди, разглядел первым.

- Видишь?

И радость Годдарда, на секунду захлестнувшая невероятной волной, потухла, потому что пришло время решать – неумолимо. На сером камне, без угроз и клятв, в тени побед и ненависти, лежал Венец Трех Королей. Воплощенная легенда и все простота власти, ясность неукротимого и далекое благородство. Символ могущества – на костях тех, кто не дошел.

Годдард остановился, снял рюкзак и шапку, и подошел поближе, чтобы лицом к лицу встать с человеком по имени Скайлер – с чужаком, нарушившим гармонию победителя и явленного этой победы. Двое – и между ними венец – как и в начале пути – любовь и ненависть на сером камне, еще не видевшем крови. И Скайлер оттолкнул ногой стоящий рядом рюкзак и расправил плечи – став выше и неумолимее. Когда стоят двое, и смотрят друг другу в глаза, только тот, кто не побеждал, осмелиться сказать, что это делается ради власти, чести или любви. Потом – может быть, но в такую секунду победа нужна только себе, здесь и сейчас.

Они стояли и молчали, и время бесконечно, но ведь и это не выход.

- Я не могу жить без нее, – наконец сумел прошептать Годдард побелевшими губами.

Скайлер больше не улыбался.

- Хорошо. Я оставлю тебе свою честь. Ты спас мою жизнь, так бери венец и уходи.

- Не могу, - глухо ответил Годдард. – Это же моя ответственность. Мне было бы легче, если бы ты забрал то, за чем пришел, и снял с меня этот груз.

- И ты бы искал меня по всему свету, чтобы вернуть то, что должно принадлежать тебе.

- Искал бы. И нашел.

- Ты можешь взять его сейчас.

- Дать жизнь, и забрать честь? Да будь ты проклят. Лучше бы я, я там умирал. Лучше бы я был твоим должником.

- Стоило ли спасать мою жизнь, чтобы потерять остатки спокойствия? Стоит ли жертвовать всем ради мгновения счастья и свободы?

- Замолчи!

И Скайлер отвернулся, подошел к стене, и уткнулся лбом – растапливая лед. Годдард не смог бы увидеть улыбку, и не только потому, что начал распаковывать рюкзак.

- Я за дровами.

Черноволосый мальчик с седыми прядями не ответил. Ели в молчании. Венец заслонял слова.

- Я ложусь спать.

- Ты ждешь, что…

- Я ничего не жду.

Ждал. Надеялся, что проснется, а венца не будет, и пусть не будет Скайлера, но так лучше. Зря. Потому что взошло солнце, а венец все так же улыбался с серого камня, и кричал: возьми меня.

Годдард – уставший, с мешками под глазами и словами в безысходность:

- Нам нужно уходить отсюда.

И снова молчание – в попытке найти выход, которого нет. Потому что ничего не дается просто так, и счет – предъявлен. Потому что принять решение – это адский труд, особенно, когда от твоего решения зависит другой. Годдард никак не мог заставить себя поднять глаза, и посмотреть на Скайлера, а когда, наконец, собрался с силами, был потрясен, потому что Скайлер, пристально глядя на него, улыбался.

- Слышишь, ты, мальчишка. Мы столько прошли с тобой. Мы учились понимать друг друга с полуслова, и я не хочу терять тебя – в угоду всему этому безумию, называемому жизнью. Там, в долине, они придумывают правила, а здесь, в горах, ты продолжаешь думать, что эти правила – истина. Мы были с тобой эти горы, все пришлось начать с начала, и я не намерен отдавать тебя этим камням, из которых люди строят дома, ибо теперь Я есть Ты.

Годдард, бледный и раздавленный, отходил все дальше и дальше.

- Хорошо же, только скажи, что я должен делать!

- Тебе не нужен мой ответ! – голос отозвался под сводами, заглушая все чужое, не то, что было создано нами. – Ты способен принять решение, и это решение будет правильным. Ты не там искал. Но ответ – всегда рядом. Просто нужно много мужества, очень – но оно есть у тебя. Хватит войны благородств – это оружие разит насмерть обоих.

Годдард почти в ужасе смотрел на человека со скрещенными руками. Он не думал, что Скайлер такой высокий и настолько силен. Казалось, под ним крошится камень.

Это должно быть простое решение. Такие решения не бывают сложными. Да, оно потребует много сил, и, конечно, счет придется оплатить, но, главное, что это просто. На самом деле, это действительно просто, если ты все решил, и знаешь, что отступать некуда.

И Годдард, глубоко вздохнув, встряхивая пустоту всего того, на что уже не было сил, сделал шаг навстречу, еще, и еще один, и встал сапогами на камень – в полный рост, чувствуя, как что-то сгибается, ломается под его ногами. Тяжелые подошвы – уничтожающие то, что когда-то было воплощением власти и обещанием великого могущества, и прекраснейшей вещью, сотворенной руками Мастера. Звон – и покореженный венец упал на пол, а сверху, хохоча, на него прыгнул Годдард, вдруг сообразив, что его смех сливается со смехом Скайлера.

Венец Трех Королей был сломан на две части. Венца Трех Королей больше не существовало. Годдард взял обломок, и небрежно бросил его в рюкзак. Скайлер вертел в руках вторую половинку, теперь уже не улыбаясь, и это было странно.

- Можно идти? - в голосе Годдарда мелькнула какая-то неуверенность.

- Да, теперь можно. Никакой власти, кроме власти с тобой и над собой. Хорошо быть сильным.

Обратная дорога всегда легче. И вот, когда горы незаметно кончились, вдруг вспомнилось, как много дорог. И уже долина, а горы остаются – ждать других. Два человека остановились на развилке. Их губы улыбались, но глаза были печальны, и в них уже не было того безумного огня, что был в начале, но ведь все должно закончиться. Мы сами выбираем, чем.

- Пора, - сказал молодой мужчина.

- Да, время, - ответил другой молодой мужчина с сединой.

- Это – твое, - сказал молодой, протягивая кольцо.

Годдард рассмеялся, и покачал головой:

- Это все, что было у меня тогда, но я смог отказаться от этого. А теперь, когда у меня есть так много, зачем оно мне? Оставь, и, если я буду нужен, просто пришли его, и я приду – куда угодно, и чего бы мне это ни стоило.

- Я запомню это. Что же, возьми взамен, - и Скайлер, улыбаясь, достал из рюкзака половину венца. – Только выпавший камень останется у меня. Кажется, это старый долг.

- Но, твоя честь? – отступил на шаг Годдард.

- Она уже сбережена – моим братом и моим выбором.

- Ты не вернешься в свой замок?

- Посмотри на меня.

И Годдард увидел, и удивился, как это ускользнуло раньше – перед ним стоял почти юноша – изящный, осанистый, с длинными светлыми волосами и яркими голубыми глазами.

- Ты думаешь, мне нужно возвращаться?

Годдард взглянул на свою седую прядь.

- Нет, - а потом чуть улыбнулся, - ну, раз уж ты свободен, можно ли попросить тебя об одолжении? Ты все равно идешь в сторону деревни – зайди к трактирщику, и забери у него четыре монеты – он меня обсчитал. Клянусь, я думал об этом всю дорогу!

ДЮНЫ ОДИНОЧЕСТВА

Прости, что я не сказал тебе этого раньше. Просто все мои сказки такие грустные, а мне хотелось, чтобы ты улыбалась. Но я не смог, и теперь ты опускаешь глаза, полные слез. Прости – это все, что я могу дать тебе. Не будет веселых сказок – потому что я говорю правду. Разве было хоть что-то волшебное в том, что я рассказал тебе? Прости же меня – я лжец и трус – обещал тебе сказку, а говорю лишь свою боль.

Туман ворвался в разорванное пламя, и очертил фигуру чужака. Тайра подняла голову.

- Я могу сесть у твоего огня? – негромко спросил он.

- Это не мой огонь.

- Меня зовут Скайлер.

- Хорошо.

Он протянул руки к огню.

- Я не задержусь надолго, и уйду с рассветом.

- Тогда ты не уйдешь.

- Почему? – и в его глазах что-то вспыхнуло.

- Тебе не дождаться рассвета, - спокойно ответила она, - никогда.

- Однажды я уже думал, что никогда не увижу солнца, но восход посмеялся над моей человеческой убежденностью.

Она посмотрела чуть пристальней.

- Просто ты еще не знаешь.

- Не знаю, - пробуя на вкус каждое слово, согласился он. – И не буду знать. Я все равно сделаю то, что хочу.

Тайра шевельнулась.

- Солнце давно не слепило твои глаза, человек.

- Я прав.

- Увидим.

- Ты – Тайра? Я искал тебя.

- И нашел.

- Я хотел кое-что вернуть тебе. Он долго был со мной, но это – не мое, и я чувствую, как жжет пальцы. Ты – единственная Хозяйка.

- Нет, - отвернулась она, коснувшись лба ладонями. – Я никогда не была Хозяйкой.

- Я могу распорядиться этим по своему усмотрению?

Она встала, запахнув плащ.

- Покажи.

Он достал из кармана сверток, и начал медленно разворачивать. Она, не отрываясь, наблюдала за его движениями. И когда тряпка упала, он медленно развел руки, выпуская сияние алого камня. Тайра уже не вспоминала, слишком хорошо зная эти грани, истекающие болью и надеждой, бесконечное движение маятника – в ритм сердца.

- Значит, я знал правильно, - сказал Скайлер, заглядывая в грани, - ты сама отпустила его. Но все возвращается, даже против твоей воли, как же ты не захотела знать об этом, мудрейшая?

Она продолжала стоять с низко опущенной головой.

- Как он попал к тебе?

- Какая разница? Я принес его тебе, чтобы просить позволения, хотя оно мне и не нужно. Я хочу разбить его. Это мольба о смерти пригнала меня сюда.

- Нет, - ее голос почти сорвался. – Ты не знаешь, ничего не знаешь, оставь камень, и уходи. Прочь.

Он неторопливо отряхнул край плаща.

- Ты боишься. Кто назвал тебя мудрейшей? Смертельно боящаяся вспоминать, поэтому здесь нет времени? Мертвое прошлое убивает будущее.

- Остается настоящее.

- Здесь нет ничего настоящего, кроме этого камня. Огонь не греет, вместо земли – прах, на месте мудрейшей – девочка.

- Это не камень, - тихо сказала она. – Это – последнее слово.

Он подался вперед.

- Слово?

- Единственное живое.

- Какое? – он подошел к Тайре.

- Не знаю.

- И боишься открыть, поэтому постаралась от него избавиться?

- Это ничего не меняет.

Скайлер вернулся на свое место, и машинально протянул руки к огню.

- Значит, это не смерть. Оно просто бьется на свободу.

- Пожалуйста, уходи.

Он долго молчал, рассматривая грани, а в глазах его отражались отблески – то ли огня, то ли камня.

- Ему нужна Хозяйка, - внезапно очень мягко сказал Скайлер. – Ему нужна ты.

- Нет, - ровно ответила Тайра.

- Даже мне нужна Хозяйка.

- Ты смешон.

- Возможно. Но я прав. Хочешь, я спою тебе песню? Очень старую песню, сейчас никто не пишет таких.

- Мне все равно.

Из заплечного мешка он достал гитару, и нежно провел по струнам, а потом, вдруг резко тряхнув длинными волосами, начал отпускать слова в дрожание звезд:

Вечным укором мои пораженья

В темном потоке струящихся дней

Сон мой тревожат, а я, на коленях,

Жду не дождусь Королевы моей.

Лучшая новость за вечность печали

Встанет насмешкой горящих свечей

Годы проходят, а я, в исступленье,

Жду не дождусь Королевы моей.

Слезы не стоит беречь для достойных

Отблеск на стали не станет сильней

Призрак потерянных битв убивая

Жду не дождусь Королевы моей.

Снова читая судьбу в Книге Ночи

Мудрость стряхну с заржавелых мечей

Утро встречая на лезвии смерти –

Жду не дождусь Королевы моей.

- Ну и что? – спросила она, не поднимая глаз. – Я слышала все его песни.

- Ты счастливей меня. Сколько?

- Что?

- Сколько ты здесь? Десять лет, сто лет, вечность?

Молчание.

- Ко мне приходит… человек, - наконец заговорила она. - Или не человек. Мы что-то должны друг другу, и наша судьба обернулась нашими долгами. Я хочу вернуть настоящие слова.

- И не можешь выпустит одно, живое?

- Ты ничего не знаешь о тех словах.

- Знаю. Вот камень у меня на коленях. Хочешь, разобьем?

- Нет. Ты не в состоянии этого понять.

- Ты же сказала, что ты не Хозяйка?

- Но я ею стану.

- Станешь. Мне нужна Хозяйка.

- Ты безумен.

- Верно. Тем более, мне нужна Хозяйка.

Она рассмеялась, а он склонил голову набок. Как объяснить – это чувство, оно уже было когда-то, и вот – тот же ветер, и безумное желание, чтобы это произошло снова. Это нужно, это правильно, но уже не с ней. И снова встал этот образ – бесконечное движение в никуда, и ноги все время вязнут. Он стряхнул надежды, и встал:

- Забирай его. Пусть он умирает у тебя. Я устал, и я ухожу. Только верни мне солнце.

- Уходи, - она смотрела на пламя. – Но солнца не будет.

- Мне нужно солнце, иначе я просто не найду дороги.

- Меня это не касается. Уходи скорее, а то разбудишь Великого Судью.

- Он может что-то изменить?

- Нет. Уходи.

- Не могу. Я есть Мы.

Молчание.

Она не понимает, как она не чувствует? Не объясняй. Не теряй времени. Пусть остается. Скайлер наклонился за рюкзаком, сделал шаг, другой, еще один, и почувствовал, как ноги начинают вязнуть. Слишком темно. Хорошо, когда не нужно выбирать, потому что выбрали – тебя. В те редкие минуты, когда ты готов отступить, появится зверь с окровавленной пастью, которого называют реальностью, и толкнет тебя в спину.

Скайлер остановился, и посмотрел на восток, туда, где должен быть восток, но небо затянуто пеленой безысходности.

- Я хочу, чтобы взошло солнце, - громко сказал он.

Тайра рассмеялась.

- Я желаю, чтобы взошло солнце.

Тайра отвернулась.

- Мне нужно солнце! – крик, отражающийся от скал, и отзывающийся в бездне ее глаз.

Продираясь навстречу первому лучу из текучей пустоты, ночь, вспыхнувшая под звуком голоса, и раскалывающаяся, чтобы выпустить солнце. Хруст, заглушающий крик Тайры – до бесконечности – сквозь трещины космического яйца. Дрожание, запредельная боль у краешка глаза, готовая взорваться каждую секунду. Мертвая скорлупа, упавшая под ноги – и взошло солнце.

Скайлер перевел дыхание, и несколько секунд стоял с закрытыми глазами, слушая тепло на лице, а потом огляделся, и замер: это был не лес – лишь осколки мертвых былинок, пепел и песок – все на песке. Бесконечные дюны, дышащие смертью, уходящие вдаль, и тропа – на которой стоял он. Повернувшись к огню, он почти испугался, потому что не увидел Тайры – лишь рыдающую девочку, плачущую так самозабвенно, как только могут плакать дети. Ошеломленный, он смотрел, как она сидит в пыли, и свет слепит глаза мудрейшей. Слова прилипли к губам.

- Не плачь, не надо.

- Ты убил его, убил.

- Что ты, теперь будет солнце.

- Моего Великого Судью, - выкрикнула она, в своем безысходном горе.

Скайлер сошел с тропы, приблизился, наклонился, и вздрогнул.

- Но это же камень. Камни и песок. Они никогда не были живыми, посмотри сама. Никогда.

Она не слышала. Тайра плакала и умоляла, чтобы он уходил – прочь, скорее.

- Ты же мудрость, - наконец проговори Скайлер, - ты не умеешь плакать.

- Умею! – выкрикнула она.

- Ты же – вечность. Ты не умеешь уходить.

- Умею, - прошептала она.

- Ты умеешь так много. Что же держит тебя здесь?

- Пришедший проклятьем прочесть мои грезы – убирайся! - она рыдала, и не могла остановиться.

Он отвернулся, и, сделав несколько тяжелых шагов, остановился.

- Это твои ножницы?

- Я режу волосы.

- Почему?

Она уже не видела его, а просто говорила в никуда:

- Мой расколотый мир. Он и под тобой хрустнул. Сколько теперь придется связывать реальностей.

- Своими волосами? – он смотрел на Тайру.

Молчание.

- Теперь здесь все время будет всходить солнце.

Молчание.

- И вокруг только песок.

Молчание.

На секунду он заколебался, а потом небрежно предложил:

- Может, ты пойдешь со мной? Здесь нет смысла оставаться.

Она посмотрела на Скайлера, и он ужаснулся тому, что встало вместе с тоской, переворачивающей душу. И, чувствуя, как вязнет в этом одиночестве, он бросился к девушке, спотыкаясь в песке.

- Пойдем, отсюда, скорее, слышишь, пойдем, у тебя нет ни одного шанса, здесь нельзя оставаться, это место исчерпано.

- Нет.

- Тебе не собрать слова, и Судью не вернуть. Хочешь – погаси солнце, но ведь ничего не вернешь, - он почти задыхался, пытаясь убедить ее.

- За мной придут.

- Я пришел! Отпускай свое слово, и мы попробуем вместе найти того, кто тебя спасет.

- Я не верю тебе.

- Тебе больше некому верить. У тебя нет выбора.

Тайра отвернулась, и, взяв у него из руг ножницы, направилась к камням. Скайлер смотрел, как она идет, и не мог двинуться с места. Он ничего не мог с собой поделать - решение принято, и нужно идти до конца. Эта проклятая привычка: начиная – заканчивать, чего бы это ни стоило. Проклятая привычка – обходиться с реальностью так, будто ты ее хозяин, и несешь ответственность за все, что происходит вокруг тебя.

Тайра расчесывала волосы, но вдруг, когда она собралась срезать первую прядь, ножницы упали, и ушли сквозь песок. Она наклонилась, всматриваясь, сделала шаг, и начала медленно погружаться в песок, все больше и глубже, лишь с ужасом за этим наблюдая. Скайлер, не способный двинуться с места, потому что его не позвали, беспомощно смотрел. Она была первой, кто не просил о помощи, но это нужно было ему, даже больше, чем ей, и он начал шептать, исступленно, даже без надежды, что она услышит: «Дай мне знак, дай, я так хочу спасти тебя, но не сделаю этого, пока ты сама не спасешь себя, и не признаешь, что тебе нужна помощь. Помоги мне, Тайра – только знак, одно движение – и пусть весь мир летит во тьму – я спасу тебя».

Он, стоящий на дороге, дрожа от боли и напряжения, судорожно ловящий ее взгляд. Пусть она попросит, хоть кусочек надежды – она должна хотеть выжить. Странная тень мелькнула в глазах девушки – но, даже если показалось – этой тени хватило, чтобы позволить себе броситься, и вытащить Тайру из песка – неожиданно легко, и швырнуть вместо тела ждущий камня камень. Держа ее на руках, он сделал только один шаг, и оказался на дороге – это было легко.

Скайлер осторожно опустил ее на землю, и Тайра, покачнувшись, схватилась за его рукав.

- Все в порядке?

- Я не знаю, - тихо ответила она. – Мне кажется, там осталось мое имя.

Он осторожно убрал длинную прядь с лица.

- Ты найдешь новое имя. Это хороший способ начать сначала.

- Не знаю, ничего не знаю. Точно мир перевернулся, или я как повешенный.

- Пойдем, - он осторожно взял ее за руку. – Такое чувство, будто за нами наблюдают - и стволы, и камни, и песок.

Она кивнула, и оглянулась.

- Что ты хочешь увидеть?

- Не хочу.

И она не увидела. Сломанный человек, пришедший – как и десять тысяч раз, но ничего не нашедший – сегодня и навсегда. Она ушла по дороге, по очень длинной дороге, и теперь он умирал где-то впереди, надеясь успеть и увидеть, но дорога не сплеталась, и его боль утекала быстрее. Далеко, в пыли, умирал потухающий старик, прижимая к губам камень. Он так хотел, чтобы она узнала это последнее слово – его слово ей, но она отказалась от этого, как от надоевшей игрушки, и теперь он, сжимая скрюченными пальцами холодную стекляшку, старался сохранить хотя бы память, раз не осталось ни надежды, ни милосердия.

Назови его злым волшебником, только не вспоминай, кем и когда был он. Скажи, что он получил по заслугам – но ведь он так ждал тебя. Скажи, что это лишь старик в пыли, и это не твоя вина. Поклянись, что не было времени, когда ты ждала, что он придет, и если кто-то скажет, что ты не выполнила обещания, и не дождалась – смейся в лицо – тебе нужно было выжить. Он так и не дождался обещанного – но все уже кончено.

Солнце потухало, когда Тайра увидела на дороге кучу тряпья, и подбежала – всматриваясь, и гася слова молитвы.

- Это кто-то был? – спросил Скайлер, подходя поближе.

- Не знаю, - ответила девушка, проводя рукой по седым волосам Хозяина, и глотая слезы. – Я вижу его первый раз в жизни.

- Слушай меня, Тайра, - Скайлер взял ее за подбородок и по смотрел в глаза. – Ты больше не будешь умирать. Это место уже занято. Только выживший свободен.

Она кивнула, он вытер ее слезы, и обнял за плечи, не давая ей возможности оглянуться. Последний луч солнца упал на камень в руках старика, и вспыхнуло пламя, освободившее слово, а в глазах мертвеца отразилось небо – живое.

ВРЕМЯ И ЕГО КАПКАНЫ

Ты, о грех моего создания. Верни мне мои сказки. Ты столько забрала, что я перестал понимать, где они, и где – ты. Мне были нужны мои сказки, но образ твой – в каждой строчке, и я не могу справиться с этим. Я хотел видеть тебя – а вижу лишь свои сказки – словно весь мир сомкнулся в них. Теперь они стали моим домом и узлом на шее, и я давно уже не властен над тем, что рассказываю, но все еще надеюсь, что смогу найти, и попросить прощения за то, что любил мои сказки больше тебя.

Это был день, когда во дворце моем поселился Ужас с гор. И страшней всего было то, что я ждал его, потому что уже встретился с вестником. Северный ветер взрывал дороги города, и под его ударами стонали поющие башни – а я в исступлении закрывал уши. Ветер бился в небе, тяжело дыша холодным воздухом. А потом этот ветер решил поселиться в моем дворце. Он проходил сквозь закрытые двери – и я зябко вздрагивал. Он громко открывал и закрывал окно, насмешливо предлагая мне угнаться за ним. Он носился по коридорам, поднимая горсти праха, прятался в портьерах и бросался из-за угла. Я пытался укротить его, но он словно черпал силу в моих стараниях, и я оставил это, позволяя очистить дорогу тому, кто не знает сожаленья.

И пришло темное утро, когда Ужас с гор прошел по анфиладам комнат, властно закрывая за собой все двери. Он дотянулся пальцами до карниза тронной залы, а когда я закричал, коснулся головой потолка. За секунду до рассвета Ужас с гор пришел рассказать мне о том, что я помню. И я содрогнулся – как же много я хотел забыть.

Я помню день, когда пришел победителем в город, где меня ждали. Я пришел, чтобы взять то, что мне принадлежало по праву, и я помню, как были выполнены две клятвы – на мой палец надели обручальное кольцо, а я положил к ногам той, которую любил, две половинки венца. Я помню день, когда стал Королем. Ступени были алыми – как моя мантия, и передо мной стояли на коленях – каждый из всех. И царство мое пришло. Дни стали чередой побед, а ночью я без сил опускался на шелковое покрывало, цвета которого не мог разглядеть.

Я прожил эти годы для того, чтобы сейчас Ужас с гор встал в полный рост, и спросил – ты помнишь? Помнишь ли ты, как тебе все это дорого? Я не смог ответить, и, стараясь скрыться, бросился к ногам своей жены, той, что всегда стояла у меня за левым плечом, и глаза ее тише горного озера. Озеро недвижимое, словно зеркало, зеркало, в котором моя жена была ослепительно молодой, а на моем лице каждый год, размахнувшись, с изощренной жестокостью чертил свои следы, и по волосам стекало время, все, без остатка, оставив за собой белоснежные борозды.

Ужас с гор стал памятью. Памятью о том, чего я не успел коснуться. Единственный, осмелившийся напомнить, что время мое кончено, и пора оглянуться, чтобы подвести итоги. И я бы сделал это, если бы Ужас с гор не стоял за моей спиной, напоминая, что за столько лет я разучился оглядываться. Он, а не я, знал то, чего никогда не было. Веру, которую я никогда не имел, брата, который на целую жизнь моложе меня, и ветер разбрасывает его имя по земле, легко перекатывая по голым полям. У меня уже не было силы отвернуться, но я смог опустить голову к бумагам, в надежде оттянуть приговор. Ночь укрыла меня вяжущей тьмой, но заглушила мольбу.

Господин, о, мой Господин, без оглядки вручаю себя в руки твои, но, разве это что-то изменит? Столько лет, ответь мне, Адонаи, сколько лет взываю к тебе из бездны времени, но сейчас надо мной только Ужас с гор, и он знает то же, что и я – это нет смысла помнить, но невозможно забыть. Заветный мой грех – что я все еще спрашиваю, не напрасно ли все было. Что все еще держусь памятью о брате, и память эта выше всех, живущих. Мое единственное воспоминание. Столько лет, прости, о Адонаи, сколько лет пытаюсь забыть, и не могу. И этот Ужас за моей спиной и везде. За что, о справедливый, за что?

Мой легион воспоминаний

Их руки плачут по мечам

Где опрокинутое небо –

Там я – и я тебе воздам.

Ни останавливаясь ни на время – я перебираю, и стараюсь спрятаться. Я – Король, но у моего брата не было Короля. Я так давно не видел моего брата, а теперь, с приходом Ужаса – и Короля; только силуэт в агонии. Мой брат остался солнцу, а я не в силах поднять голову от бумаг, и пурпурная мантия поглощает меня, а корона дышит теплом моего лба. Мой город и моя власть. Моя жена. Только время не мое. С каких лет?

Моей силы хватило на власть, но хватит ли правоты моей посмотреть в глаза, полные слез, Того, кто стоит по другую сторону от меня, посмотреть, и ответить, что же я сделал со всем тем, что было мной? Ужас с гор знает ответ, но меня это не спасет, потому что я тоже знаю время, безжалостное время, которое мне не принадлежит. Это я бы пережил. Могу пережить. Но оно пишет свои письмена на моих лице и руках, а потом, смеясь, утекает между пальцев. Я видел это время, а оно ни разу не взглянуло на меня, продолжая смывать с меня грани жизни. Как зеркало – неумолимо, и так же жестоко обманывает прикоснувшихся к нему.

Мой брат был высоким и светловолосым – почему же он не отражается в зеркале времени? Почему в памяти нет места на то, что не существует? Есть лишь я – сгорбленный и седой. О, Адонаи, милосердный, за что? Я знаю, что виноват, и сам построил стены тюрьмы своей, но почему же так смертельна расплата – всю жизнь прожить с одной памятью, терзаясь страхом, что этого не было. Все говорили мне, что время жестоко, и седина сильней света. Много лет боролся я с этим временем, стараясь обмануть, и успеть как можно больше. У меня почти получилось, но не хватило, мне чуть-чуть не хватило. Видишь, ты, Ужас с гор, я – победитель!

Но он не слушал меня, зная, что я не смогу оправдаться, но напрягся, заслышав шаги, мягкие, как крылья совы. Я тоже слышал эти шаги, слышал их давно, но узнал. Мы, я и Ужас с гор, смотрели на открывающуюся дверь. И Ужас с гор отступил перед моей женой, заняв ступени трона. Моя жена была моложе его.

- Сколько мне лет?

Она долго смотрела.

- Ты стар, - наконец сказала она, – древнее этого дворца.

- Что со мной?

- Ничего. Твое время кончилось. Его больше нет.

Солнечный луч, заглянувший в зал, испугался, и быстро спрятался в ее волосах.

- А твое?

- Просто ты не знал, а я тебе не сказала.

И я понял, теперь, когда она вновь промолчала, я понял. Из всех тайн этого громадного мира ты утаил от меня одну, самую важную – что времени не существует.

- Я забыла тебе сказать. Есть время, идущее из-за спины, и перед глазами всегда прошлое. Но ты проклял свое прошлое, забыл все, что сумел вспомнить, и повернулся к будущему лицом. Твое прошлое осталось за спиной, и ты ничего о нем не знаешь, а твое будущее исчерпано до дна.

Это был капкан. Первая ловушка, заставляющая верить, что время – есть. Я попал в нее, и зубы капкана ударили по моим ногам – с тех пор я хромаю.

Она стояла передо мной, и ей было жаль меня, и от этого моя агония казалась бесконечной.

- Я думала, ты знаешь, о, Король. Все твои планы, которыми ты делил свое время. Ты боролся, ты строил, ты побеждал, сжигал. Ты старался опередить время, взвалив на себя весь груз дел, и они погребли тебя, стали твоей реальностью. Ты жил по законам, которые сам себе придумал. Чем ты мерил свое время – тем, что сделал, или тем, кем ты был?

Она разбила мой мир, и Ужас с гор властно оглядывал провалы. Он уже облюбовал себе один, но я встал, и смел все бумаги, уже зная о втором капкане времени – капкане, который сжег мои глаза – только настоящее сильнее прошлого, а будущее - лишь костыль для слабого человеческого духа. Моего будущего больше нет.

Живые не идут за гробом

Лишь смерть ударит по глазам

Я поселюсь в твоем проклятье –

Я здесь, и я тебе воздам.

Слабость. Дразнящая беспомощность. Почему ненависть и беспомощность всегда идут рука об руку?

- Я не хочу умирать. Я не хочу этого времени.

Она покачала головой, и Ужас с гор с обожанием посмотрел на нее.

- Слишком поздно, Король. Твоя жизнь теперь отмеряется событиями. Если бы ничего не происходило, ты остался бы таким же, как я.

- Ты жила свою жизнь, как смерть – все помнят о тебе, но никто не знает. А я – жил! – мой исторгнутый крик, осыпающийся об ее спокойствие.

- Неужели жизнь – это бороться, побеждать, решать, получать? Ты сам позволил этому времени существовать.

Когда мне нечего было ответить, она ушла. В ее лице не было радости, но не было и слез. Она просто ушла, оставив капканы. Они не чувствовали ее прикосновений. Ужас с гор исчез со ступенек моего трона, но остались зеркала, и осталась память. Она вернулась ветром, и я обернулся на стук в хрустальное стекло. За окном сиял город, и солнце отдыхало на хрупких башнях.

Прости меня, брат мой, но я так запутался в этом мире, что не только время, но и пространство кажется мне неосуществленным. Все так изменчиво – словно пламя. Пламя жизни. И у меня еще хватает отчаяния думать, что я в силах вытащить одну – единственную головешку, черепок, обожженный временем – надежду. То, что всегда было рядом. Вернуться, через все это время, чтобы больше никогда не расставаться с моим братом. Лишь повернуть лицо, и вспомнить свое отражение, истинное отражение, чтобы Ужас с гор стал моей радостью и освобождением.

Стряхнуть прошлогодний снег, весеннюю грязь, тяжелую жару и осенние листья. Неужели я думал, что время вращается вокруг меня? Заставить себя нести груз оси мира. Теперь я медленно расправляю плечи, чувствуя, что оковы лопаются. Но они же сжимают горло, заставляя судорожно хвататься за подлокотники трона.

Мне не нужны твои прощенья –

Их не отдашь в залог годам.

Круша надежду искупленья,

Я здесь, и я тебе воздам!

И знаешь, что страшней всего? Я был счастлив. Что за жестокая кара – знать, что не прав, и быть счастливым. Как доказать, что я жил свою жизнь не напрасно, если даже мои отражения жалеют меня? Я прожил жизнь правителя, но почему, почему, о, Адонаи, ты заставил меня думать, что эта жизнь – моя? Почему ты ничего не говорил про моего брата, а лишь о победах? Ты хотел обмануть меня, чтобы сделать своим слугой? Или просто жалел, стараясь не показывать брошенное мной в угоду тебе же?

Но сейчас, только с братом могу говорить я, не с богом. Разве мог я знать, что бог – это время? Не мог, но должен был чувствовать опустошение себя, эту упорно отторгаемую надежду на иное. И сейчас, на краю, я не боюсь, а страдаю. Я так себе сломал, что даже память за все эти дни времени раскрошилась, как тысячелетний камень. Столько лет убивать в жертву случайным богам, и вдруг найти, как оно возвышается черным замком на берегу мутной реки, в которую превратилась моя душа. Все осталось, и я не знаю, перед кем мне склониться за это, выжившее. Брат мой, будь моим Господином, и ты, о Адонаи, стань моим братом, и скажите из глубины памяти, которой нет, ибо все – реально. Я был другим, и я – другой. Лишь дайте знак, что все, что делал я – правильно, и я распахну двери и завяжу время в узел, чтобы разрубить его. Просто я должен быть до конца уверен, уверенностью, которой нет на свете, что я был не тот, кто я есть, и стану тем, кем должен быть.

Но вокруг меня – лишь молчание, и я сам знаю, что никто не решит за меня, именно теперь, когда мне это так нужно. Я всегда добивался права решать, и теперь никто не разделит со мной ответственность, и мое поражение станет только моим поражением, а свою победу я разделю с братом. Я так хочу видеть моего брата. За окном идет дождь – плачущий вместе со мной, идет снег – шепчущий вместе со мной, идет туман – вместе со мной, и только его со мной нет.

В конце моей жизни я смотрю на свои дрожащие руки, впалые щеки и лысину. У меня все время болит спина, и я еле хожу. Так откуда же эта уверенность, что все только начинается, это знание, что я – прав, и открыть дверь назад – просто. Прав бросить все, что строил столько лет, потому что в этом жестоком колесе мира только одно неизменно и имеет цену.

Я подошел к двери, и коснулся сморщенной рукой холодной ручки. У меня не хватило сил повернуть ее – слишком тугая. Я помню эту окованную железом дверь – много времени назад я открывал ее легким прикосновением, а теперь я сел у этой двери и заплакал – смешными старческими слезами. Смешными – потому что времени – не существует, а я узнал об этом слишком поздно. И сквозь слезы проступил третий капкан времени – что бы мы ни любили, и ни приобрели за бесконечные годы, за годы, кажущиеся бесконечными, все, потеряв, цену, уйдет, рано или поздно. И того, кто знает об этом, уже никогда не испугает одиночество, потому что это не предательство, а передышка. Это решение, силы на которое я должен искать сам, даже если все придется вложить в эту проклятую ручку окованной железом двери. И я заговорил с нею, потому что в этой моей жизни она была сейчас единственно важной, и мне больше не с кем было говорить:

- Я не могу закончить эту сказку. Я слишком дорожу ею, потому что это – не сказка, это – моя жизнь, все мои жизни. И я еще могу жить, я так хочу жить, я буду жить. Пусть горит огнем все, кроме моих воспоминаний – что может быть реальнее их?

Я отдаю все – пусть эта реальность больше не имеет надо мной власти – никогда. Так много лет понадобилось, чтобы понять эту простую вещь – никто не имеет на меня права. Я никому ничего не должен. И когда я услышал на своем лице ветер, то открыл глаза, и никакой двери не было, а город уходил куда-то далеко – где будет дождь, снег, жара, листья, но никто этого не заметит, потому что слишком много дел в этой жизни, и это больше не моя жизнь. Она осталась там, в городе, там же, где осталась та, кого я люблю, больше, чем когда-либо, ибо теперь знаю ее до дна.

Я буду скучать по ней, так же сильно, как по моему брату, но по-другому, потому что знаю, что если она захочет, она найдет меня. Ждать я не буду – я и так слишком долго ждал. Но, теперь никто не остановит меня – я уничтожу любого, кто стоит на моем пути, и кто попытается заставить меня жить за кого-то и быть кем-то. Я есть Я. Пусть сгорит небо, и сгниет все, что было создано мной в не моей жизни – мой брат ждет меня, и я ломаю время навстречу ему. У меня больше нет будущего – потому что он ждет меня здесь и сейчас. Я поднимаю глаза, и вижу его, улыбающегося. Меня ждет тот, кто существует в моей жизни.

ВСЕ ИМЕНА КОРОЛЯ

Я, я, я, - герой и раб, убийца и создатель. Что же случилось за все эти годы смерти? Те, кого писал я, растеряны в круговороте жизни, а сам я, неизменный, остаюсь в молчании. Ничего за спиной у меня, и тень с оборванными краями пожирает лист бумаги, но тех, кого любил я, больше нет, и никогда не было здесь. Я просто пытался оглянуться, потому что ни с кем не успел попрощаться. Все ушли без меня. Я говорю тебе «прощай» зная, что ты меня не услышишь. Последняя сказка всегда самая трудная. Я скажу «До свиданья», солгу и тебе и себе, но сказки не обманешь. В этих сказках я пережил всю свою радость, и всю свою боль, я пережил и тебя, и себя, и теперь мне некуда возвращаться. Больше ничего не осталось за моей спиной. Эта – действительно последняя. Прощай.

Каждое утро я вижу холодные горы, горы, вырастающие из моих окон. Мой дом за перевалом, и вершины по вечерам смываются водой, падающей с неба. Я садился у Западного окна и смотрел на белый лист бумаги. Всех, всех нашел и вспомнил я, кроме себя. Я написал бы еще одну сказку, но что с того? Та, кто знает мое имя, молчит. Еще сотню сказок, но что дальше? Хранительница моего имени так же ждет. Я бы плакал и угрожал, но четырех строк достаточно, чтобы понять, как жалок пишущий, и не способный сказать. Слово, одно только слово в защиту. Одним именем она сняла бы тяжкий груз, груз ста тысяч имен, которые я написал, и которыми называли меня. Одно имя, мое имя, затерянное среди чужих имен, но темные годы хранят грехи, ждущие замаливания. Что еще могу сделать я? Взгляни, о Адонаи, даже с собой я не говорю, почему же ты ждешь, что на тебя хватит сил? День за днем тонули в струях дождя, пока в дверь мою не постучали.

Ты был человеком, живущим за перевалом. Когда-то ты написал сказки, а сейчас замаливаешь грехи, проклиная – что написать – это слишком мало. Ничего за спиной у тебя, кроме Господина, но людям этого недостаточно. Ты думал, что ты – Король, а ты лишь каждый их героев своих сказок, потому что так и не сумел стать собой, и твое имя ускользает, ибо ты – никто. Я помню день, когда ты не сумел вернуться, и сказать, что был прав, что они – лишь имена, а ты – это ты. Сейчас они разбрелись по свету, а ты замкнул звезды за спиной. Ты бросил все написанное, сказав, что у тебя никогда не было имени, и научился ходить так, чтобы лилии не дрожали под ногами от восхищения. Ты остался жив, тебя не затронула буря, твои сказки тебя не коснулись, но ты запутался в именах. Ты остался прежним, и думал, что так будет всегда, пока в дверь твою не постучали.

Я открыл двери. Люди, кони в пене, пыльная дорога, серые плащи. Когда-то я уже писал об этом.

- Зачем вы пришли в страну молчания?

Вперед выступил один из людей, и терпкий воздух врезался в мои легкие, как раскаленный меч в лед. Высокий светловолосый человек заговорил:

- Я знаю твои сказки.

Выходя навстречу приехавшим, ты спрятал лицо, и прижался спиной к косяку. О, Адонаи, взгляни на того, кто отказался быть твоим слугою, и решил, что всемогущ. Ты простил его секундой позже, но с тех пор он не поднимает головы.

- Я пришел забрать тебя. Время платить по счетам.

Ты смотрел на говорившего, и голова твоя опускалась все ниже. А потом, собрав последние крохи сил, ты почти выпрямился, и сбросил капюшон. И все, смотревшие на тебя, закрыли лица, а один, увидевший тебя, опустился на колени. Ты думал, что смеешься, но из горла у тебя вырвался судорожный хрип. Когда-то ты знал все, а теперь вот стал забывать.

Я смотрел на этого тонкого бесстрашного человека, и страх переполнял меня. Страх, что в милости своей Адонаи дает мне еще один шанс. Шанс, на который у меня еще в начале пути не было сил. Я смотрел, и, чем больше понимал, тем сильнее захлебывался непониманием. Почему эти люди хотят, чтобы я вышел из своего дома? Зачем – разве я властен, над тем, что написал? И я не тот, кого писал. Что же нужно тебе от меня, о, Адонаи? Признание моего бессилия? Раскаяние? Жертва?

Вся сила твоей безумной власти сияла в седых волосах, и тот, кто пришел за тобой, не смог отвернуться. Он вошел, и ты запер дверь. Вы сели лицом друг к другу, и ты, пряча глаза, протянул ему свои сказки – те, что не доверил мне.

Он читал, а я просто заходился от боли. Он читал, а я брал каждый, уже прочитанный лист, и опускал в огонь, хохочущий в камине. И когда, наконец, он поднял глаза, все было пеплом. Я смотрел на него, и сердце мое сжималось от ужаса – неужели он не поймет, а заговорит и спросит, зачем. Он не спросил. Только встал, уже не улыбаясь, чтобы лучше видеть, как догорает бумага.

- Прости меня, - я не знаю, кто это сказал.

Мы были когда-то – я, написавший это, и я – прочитавший, и то, что нас объединяло – было. Но хрупкое равновесие стало катящимися камнями, и все сметено. Склонившийся предо мной поднял голову, и теперь он свободен. Свободен от меня, ибо стал мной, потому что читающий – пишет. Я передал это тебе – тебе и говорить о них. Искупить мой грех столетнего молчания – рассказать, пусть своими словами, но мои сказки. Пусть они думают, что ты – автор, тот, кто рассказывает, только не молчи, потому что имя, которое они дадут тебе, наконец, будет моим именем.

И я отпустил его – мою честь, брата, сына, человека с моим именем, отпустил – трусливо и предательски, бросил на растерзание этому миру. Это он будет жить за меня, а я запрусь в своем доме – все, что мог, я сделал. Отпустил, чтобы сохранить единым – имя Короля. О, сын мой, брат. Ничего за спиной у тебя, кроме слова, и тебе нечего бояться, о, брат мой.

Из тысячелетие в тысячелетие будут помнить о тебе. Отдать своего сына, чтобы он искупил твои грехи своей жизнью, и вернуть себе имя чужим именем. Как же мне объяснить? То были лишь сказки, и твоя ответственность – а это - живой человек. Пусть он лучше многих, сильнее многих, бесстрашней многих – да, ты отдал лучшее, что у тебя было. Из того, о ком рассказывают , ты, в угоду своей слабости и невозможности создать еще одну сказку, решил сделать его тем, кто рассказывает. Да, рассказывает о тебе.

Он смотрел на меня, пока лед в его глазах не превратился в пламя. И тогда он засмеялся, а мне стало страшно, потому что он смотрел сквозь меня, теперь зная о моей слабости, и у меня больше не было власти над ним.

- Уходи. Ты получил, что хотел, теперь тебе не нужна помощь, и ты всемогущ. Уходи, и больше никогда не возвращайся. Я не хочу знать, как ты отдаешь мои долги.

- И еще одно.

- Нет! То, что тебе нужно, у тебя уже есть.

- Я имею права на большее, потому что теперь ты сам ни на что в этом мире не имеешь прав. Это ты слаб и раздавлен своей беспомощностью, а я возьму все, и ты скажешь мне «спасибо» за эту единственную для тебя возможность подняться.

Он говорил еще что-то, но я уже ничего не слышал, потому что на его слова вышла моя девочка, моя душа, моя сестра. Скайлер умолк, посмотрел на меня, и я понял. Понял и закричал. Они не слышали.

- Он молчал о тебе.

- Он молчал обо всем.

- Ты не будешь молчать?

- Я ждала, пока он заговорит, но столько лет пошли прахом. Я устала ждать, - и она оглянулась на меня.

А я – жалкий старик с дрожащими пальцами, слышу, как где-то в моем доме бьют часы, звонко и неумолимо. Я растерял свои сказки, и скомкал жизнь, я бесконечно долго ждал, что она вернет мне имя, и думал, что времени безгранично много. Но вот она стоит, смотрит мне в лицо, и ждет моего ответа. Сейчас она уйдет, унося несказанное, а я так и останусь безмолвно умолять. Ты думал помочь мне, о, Адонаи, а сделал еще больней. Лучший из созданных мной, уходит, отбирая все. Скайлер, ты не оставил мне ни одного шанса. Это тебя любят, а не меня. О тебе помнят, а не обо мне, и думают что ты - это я. Ты забрал ту, кого я любил, кого я создал для себя, и тебя она будет любить больше.

Ты не видел, как из твоего дома вышел высокий светловолосый человек, и его спутники, двенадцать их было, обнажили головы. Ты смотрел в Западное окно, где холодные горы расплывались в потоках слез неба.

Я знал, что сейчас она стоит за моей спиной, но так и не сказал ей – ничего. Зачем? Все бесполезно. Лишь в прощании с горечью понимаешь, что она не поможет мне, пока я сам не захочу себе помочь. Но признание моего поражения принесет тебе нового слугу, о, Адонаи, а я слишком долго молчал, чтобы благодарить тебя. Ты сделал мне больно, но я переживу эту боль. Пусть даже без имени, но себе служил, собой и умру. Холодные капли, вас беру в свидетели – я сделал все, что не мог. Больше всего вложил я в эту сказку, но она оказалась не моей, словно я пишу о том, что уже было.

У него так и не хватило сил сказать мне. Он знал, что сотворил, он опустошил и вывернул себя, решив, что чужое имя спасет его. О, Адонаи, прости же и ты меня. Я ждала так долго, но, обернувшись, увидела лишь развалины. Он не услышал меня тогда, а сейчас, лишившись последнего, почти мертв, и мне нет места в доме скорби. Он умножил свою власть над словом почти до бесконечности, он взял лучшего из людей, но это не вернет ему себя, потому что он ищет только себя. Если бы он хоть на секунду поднял голову вверх, он прочел бы имя, и это стало бы его именем. Но ты знаешь, Адонаи, и я это знаю, что он все равно бы не поверил, и сказал, что ему из милосердия дают еще один шанс.

Я слышал ее шаги – она ушла. Унесла свой секрет, теперь бесполезный. Пусть. Когда-нибудь, я найду в себе силы признать, что сам написал ее, и не для себя. Скайлер. Это его она будет теперь писать, и его она будет любить. Больше, чем меня. Теперь, наконец, Король вернулся, и он – выше всех живущих. Ты, ты, а не я, нашла его, потому что ты, ты, а не я, шла своим путем. Ты, ты, а не я, научилась слушать свое сердце, и ты, ты, а не я, нашла своего Адонаи, именно потому, что никогда не искала, и никогда не боялась попросить о помощи первого встречного. Просто твой первый встречный оказался Адонаи. Ты попросила Скайлера. И тебе, тебе, смеющаяся над всем, он отдал написанное мной. Вначале было слово. Ты дождалась своего Короля – я дал ему имя – собственное, то, которого у меня нет.

Капли смывают горы, и дом мой пуст. Я бы говорил сам с собой, но все уже сказано. Если бы я только мог вспомнить – но все мои сказки я отпустил с тем, кто ушел говорить о них. Да и что вспоминать? Скайлер лучше меня – во всем, до последней точки. Написанные мною имена? Я могу одеть любое из них, как маску, но это не вернет меня. Если бы я только мог написать, но я заперт в словах, и мне некому больше читать. О, каким хрупким стал мой мир, когда ты ушла. Моя единственная слабость, моя любовь. Ты делала все, чтобы я, наконец, понял, как важно чем-то дорожить, нести внутри себя закон, и служить тому, кто выше.

Но ты ошиблась, посланница Адонаи. Я не дорожил созданным, и бросил мои сказки – а ты решила, что я - трус. Для меня не было законов кроме тех, что в каждом цветке и воде – а ты говорила, что я безбожник. Я не признавал власть того, кто стоит над головами – я просто люблю тебя, и только тебя. Прости, что не сказал тебя этого, просто Тот, кто хранит твое сердце, тут же бы присвоил эту любовь себе, наивно считая, что вся любовь в мире относится к Нему. Он тоже ошибается, но я не стал доказывать этого, потому что знающий – не говорит.

Сколько гор минуло с тех пор, как он ушел превратить воду в вино, я не знаю, просто однажды капли были красными – кровь? Вино? Они не коснулись меня, а когда солнце зашло, серебряная птица сказала мне, что Скайлера повесили. Он улыбался. А она? Птица не ответила.

Седой лев опустился у моего порога, и сказал мне, что Скайлера сожгли. Он смеялся. А она? Ветер не сказал.

Бык у реки прошептал мне, что Скайлера утопили. Он хохотал. А она? Бык промолчал.

И с этого дня меня начал преследовать сон, один и тот же, бесконечно. Уроборос с расплющенной головой, и зеленый росток из кровавого месива. Каждое утро я просыпаюсь в слезах, надеюсь, что все это лишь сон, но вижу те же слезы за окном. Стекла серые от боли, и, даже если примчится гонец, я не увижу его.

Запутавшийся в своих именах, как жалок тот, кто хотел быть Королем. Король умер, Короля больше нет. Теперь ты довольна? Я искупил грех, о котором ты столько говорила, я принес жертву, но, как это грязно и мерзко. Мне не нужно имя, купленное такой ценой. Я никогда не дотянусь до него. Есть только один Скайлер, и его больше нет. Я бы поднял свой костер до небес, но мне уже нечего сжигать. Та, кого любил я, ушла вслед за написанным мною же, а мои сказки стали легендами, заслонившими меня. Почему я столько лет думал, что это мне принадлежит? Я же могу обойтись без этого.

Девочка, моя надежда на понимание, где же ты сейчас, я безумно скучаю. Написанная в день серого солнца и боли, ты стала моим спасением. Но вот, тебя нет, а я еще жив, способен чувствовать и размышлять. Я думал, что не сумею прожить без моих сказок, но вдруг открываю, что они и так со мной, даже если я не помню ни одной строчки, этого нельзя забрать. Чем больше ушло, тем больше осталось. Так странно сплетается мир, и единственное, что остается неизменным, это мое Я. А зачем существующему имя?

Девочка моя, душа и сердце, оставляй его себе. Если тебе нравится думать, что ты владеешь моей тайной – пусть. Пусть мое имя напомнит обо мне, когда я забуду. Мне больше нечего писать, потому что я не найду ничего, дороже и ближе тебя, и хоть тебя нет рядом, я больше никогда тебя не потеряю, как я не могу потерять Скайлера. Ты и так со мной, ты всегда будешь думать обо мне. Я есть Он. Тебе больше некуда идти. Я не знаю другого места, чтобы вернуться навсегда.

Только взгляни на меня, и попробуй сказать, что я не прав. Да, я пережил ужас, отчаяние бунтовщика, который осмелился сам стать повелителем созданного, и был наказан дважды – за то, что хотел править, и за то, что осмелился отказаться от власти. Я отпустил тебя, хоть люблю безумно. Я бросил Ему вызов, позволив своим сказкам не признать мою власть, и ушел в тень - укором Ему. Он наказал меня, лишив имени, и внушив, что я предатель и трус. Это почти убило меня, пока Он решил не подтолкнуть меня к правильному ответу, дать шанс выйти из моего заточения и взять власть, которая мне принадлежит.

Но я слишком долго мучился, чтобы признать сейчас данный Тобой ответ. Я так долго метался, пытаясь решить, что правильно, а что – лишь иллюзия, что реальностью осталась лишь моя любовь, моя девочка, но ее забрал Скайлер, и даже Ты не смог остановить его. И эта последняя капля, которая должна была убить меня, а ты смертельно боялся этого, стала излечением. После того, как рухнул мой мир, остался я. Так и не узнав, какое из этих имен мое, я остался без имени, и сумел увидеть, что имена – это только имена, и глупо держаться за то, что все равно уйдет. Скайлер, сердце мое, брат мой, как еще стоять на коленях и благодарить тебя. Если бы ты рассказал все, о чем догадываешься, и что знаешь, я бы столького не понял.

И я безмерно счастлив, что, рано или поздно, сделав все, что должен, ты придешь туда, где буду я. Теперь я смогу встретить тебя с высоко поднятой головой, и смогу понять, о чем ты говоришь. Ты скажешь мне:

- Здравствуй, Король.

Ты назовешь меня миллионом имен, и я буду счастлив, потому что все эти имена мои, или не мои, но это не имеет значения, и, самое главное, что ты – есть. Мне пришлось начать сначала, хотя и поздно, ибо жизнь есть страдание, происходящее от стремления к именам. Но и от страдания можно избавиться. И я сел под священное дерево ясень, и горы стали горами, а вода – водой.

Сжигай мосты – врата открыты

И отвернись – я ухожу.

Дома печали будут смыты

Часы разбиты, я спешу,

И сберегаю обещанье:

На всем пути осознавать:

Мне не поднять костер до неба –

Мне больше нечего сжигать.

Серебряная птица сказала мне, что тебя не стало. Седой ветер плакал мне, что ты умер. Тонкий тростник прошептал, что тебя положили в холодный склеп, и завалили вход камнем. Луна хотела рассказать, как туда добраться, но я и так знала. Я пришла к гробнице, но она оказалась пуста. Ты сидел на камне и улыбался. В руке у тебя была белая роза – ты помнишь, как я люблю их и тебя.

- Я так соскучилась по тебе, Адонаи.

- Я рад, что ты – здесь.

Вот уже две тысячи лет люди говорят о человеке – воскресшем, и поклоняются ему как богу. Они даже говорят, что их было трое. Они говорят, что он создал мир. Не знаю. Я видела, как он писал слова. Но это уже не имеет значения, никакого значения. Главное, что он – есть. Этого достаточно. Достаточно, чтобы любить. Лишь об одном я безмерно жалею – что он больше не пишет сказок. Просто каждое его слово – правда. Возможно, поэтому он молчит.

1995 - 2000

Имя
Комментарий

© Инна Хмель