- Видела сегодняшнюю газету? – поинтересовался Обри, наблюдая, как заспанная сестра промахивается мимо чашки, насыпая сахар.
- У тебя в руках, - ответила она, с трудом подавляя зевок.
- Гоблины уже в Деларете.
- Бывает, - Одри сделала глоток, и в глазах ее прорезалось осмысленное выражение. – А где ветчина?
Обри сложил газету.
- Ну да. На это ты отреагировала. Девочка моя, мясник сбежал. Он сделал совершенно разумный вывод, что скоро здесь будет полно гоблинов.
- А булочник?
Брат кивнул.
- Верно мыслишь. Думаю, не сегодня – завтра, мы и с ним простимся.
Девушка налила вторую чашку кофе.
- А что мы будем есть?
Обри сложил руки на животе, и стал похож на мячик.
- И как мы будем жить?
Одри затрясла головой.
- Какая жуть! – и откусила булочку. – Вот теперь меня начинает серьезно беспокоить происходящее, - и откусила еще раз.
Так как сестра, судя по всему, больше ничего говорить не собиралась, Обри встал.
- Да, еще одно. Я дописал книгу.
Глаза девушки блеснули.
- Надеюсь, она интереснее газеты?
- Я тоже, - Обри улыбнулся, но как-то неуверенно. - Ты скажешь мне правду?
Она подняла голову и чуть нахмурилась.
- у, конечно. Разве я когда-нибудь лгала тебе?
Обри глубоко вздохнул, и пошел наверх. Слушая, как скрипят ступеньки, Одри подумала, что у любимого братца килограмм двенадцать лишнего веса. Отъезд булочника будет весьма благотворен хоть для кого-то.
- Это о Скайлере? – спросила она, бросив взгляд на первую страницу.
- Не совсем, но… - он замялся.
Одри вздернула бровь:
- Ладно, неважно. Кстати, а что ты будешь сейчас делать?
- Как что? – удивился он. - Писать новую книгу.
Некоторое время Одри смотрела ему в спину, а потом, устроившись поудобней, придвинула к себе кипу бумаг. Садовника в тот день она не дождалась. Кухарка рассказала, что цены на продукты поднялись в несколько раз, а цены на дома упали приблизительно во столько же. Одри глубоко задумалась, и, в конце – концов, наняв несколько носильщиков, до отказа забила подвал продуктами.
Из районов, захваченных гоблинами, не было никаких вестей. Никто не возвращался. Земли, занятые людьми съеживались, как лед весной. На горизонте потихоньку затягивалось сиреневой дымкой. В домах по соседству все реже загорался свет. Все старались уехать к морю. Это было очень приятное переживание – наблюдать, как люди бегают, нервничают, что-то делают – и оставаться в недвижении, не беспокоиться, и ничего не делать. Словно время остановилось. Одри читала книгу, поливала розы и смотрела, как пустеет город.
Брат из кабинета выходил только вечерами, что-нибудь съесть. Он ни о чем не спрашивал, зная, что когда Одри дочитает, скажет обо всем сама. Но, на этот раз, ей не хотелось говорить, поэтому она отчаянно тянула время. Каждый раз, встречаясь с Обри глазами, она улыбалась, и быстро уходила что-нибудь делать. Действия, осмысленные хотя бы с виду, действовали успокаивающе. Одри не любила спорить с братом, да и доказывать что-либо слишком трудное дело, но убегать от его ожидания было слишком трудно. Посмотрев на себя в зеркало, и решив, что трусость прибавляет морщин на лбу, девушка решительно вошла в кабинет, и еще успела проследить грустный взгляд, обращенный на портрет Береники Моррелийской, Высокой Хозяйки.
- Почему ты к ней не поедешь?
Он вздрогнул, и отвел глаза.
- Зачем? Она или будет говорить со мной о Скайлере, или попытается сделать из меня его подобие. На первое я еще могу согласиться, но второе – слишком невыносимая честь.
Одри положила рукопись, и села у стола.
- Не понимаю, что почетного в том, чтобы быть кем-то другим?
Теперь он смотрел на сестру.
- Это же Скайлер. Скайлер.
- Да хоть повелитель гоблинов, - и, не давая ему сказать, - я понимаю, Обри. Я, правда, могу понять, что он для вас значит. Я могу понять, почему ты говоришь только о нем, даже когда молчишь, я могу понять, почему он везде, - она перевела дыхание, - но я не могу понять, что он для вас значит. Я не могу понять, почему ты говоришь только о нем, даже когда молчишь, я не могу понять, почему он везде. И, уж конечно, я не могу понять, как ты ухитрился написать такую поразительно плохую книгу, имея такой материал!
Повисло молчание.
- Одри, - наконец очень тихо проговорил брат, - девочка моя, что ты говоришь? Это хорошая книга, это потрясающая книга, я никогда не напишу ничего лучше.
- Обри,- от ее голоса, казалось, обвалится потолок, - ты исписал пачку бумаги, ты работал несколько лет, ты думал только о Скайлере, ты писал только о Скайлере, и ты не написал ни строчки о нем. Ты писал о том, как ты его любишь, ты писал о том, что он значил для тебя, ты писал о том, как скучаешь без него. Громадную книгу о Скайлере ты написал о себе, и эта книга, книга о тебе, получилась еще хуже, чем книга о Скайлере. В книге о Скайлере было бы хоть то, как ты его любил, а в том, что написал ты о себе, нет вообще ничего.
Это было очень долгое молчание. Он не дождался милосердия, - она не заговорила первой.
- Что же мне делать?
Одри качнула головой.
- Ты специально заслоняешь себя книгами, чтобы не оставаться один на один с этим?
- Я это делаю, именно чтобы остаться с этим.
Она встала. Ей совершенно расхотелось разговаривать.
- Знаешь, не трави себе душу. Убери ко всем гоблинам это портрет.
Обри поднял глаза на картину, и вздохнул.
- Только безумец не знает жалости к себе. Опять Скайлер, да? А я лучше буду тешиться смешными надеждами.
Одри вдруг встало противно, какой-то тошнотворный сладковатый привкус во рту. Она молча подошла к двери.
- Одри!
Она обернулась.
- Сделай это сама!
- Что? – спросил она, и тут же поняла.
- Если ты, в отличие от меня, знаешь, от чего нужно бежать, попробуй сама написать, а я посмотрю, что у тебя получится, - ему стало немного легче, когда он понял, что задел ее.
Одри вскинула голову. Ей захотелось чем-нибудь кинуть в брата.
- Видишь ли, - голос ее источал яд, - даже если я напишу хорошую книгу о Скайлере, ты все равно этого не поймешь.
- Почему? – он спросил тем же вежливо-ядовитым тоном.
- Вот я и говорю, что не поймешь, - и закрыла за собой дверь.
Одри сидела в саду, и смотрела на проезжающие телеги с вещами. Квартал почти опустел. Сначала она злилась на себя, что вообще заговорила обо всем этом, потом на Обри, который упорно не видит, не хочет понимать. Когда речь заходит о чем-то важном, все упирается в Скайлера. Все говорят о Скайлере, а Скайлер ускользнул, стал ручьем сквозь пальцы. Все говорят то, что говорил Скайлер, а, на самом деле, неважно, что говорил Скайлер. К тому же, он говорил совершенно другое, но я не помню, что. Если уж писать книгу, то только о том, что есть я . Если же так сильно хочется написать книгу о Скайлере, то нужно писать о том, что я есть он. Или о том, что я не есть он. В любом случае, книга не может являться целью, а только средством поставить все на места, начиная с себя. Объяснять это Обри, конечно, она не будет. Мы поговорим о чем-нибудь простом и безобидном. Спросить его про гоблинов, перевесить на него решение, замять несовпадение. И так пустота вокруг, не хватало еще потерять брата.
Одри подошла к дверям кабинета. Хорошо, что можно обидеть друг друга, а потом вернуться, как ни в чем не бывало. Это помогает говорить правду. И, конечно, задевать друг друга тоже получается значительно успешней. Она постучалась и вошла. Лицо Обри не изменилось.
- Я хотела спросить тебя про гоблинов, - девушка села с ногами в большое кресло.
- Ты предлагаешь уехать? – удивился Обри. По тому, как он отложил перо, было видно, что он рад ее возвращению.
- Нет. Хотя, возможно. Я не знаю.
Он чуть пожал плечами.
- А зачем мы гоблинам? Я не вижу смысла уезжать.
- По-моему, ты просто не хочешь бросать свои книги и кабинет с большим столом и креслами, - она сказала, и тут же об этом пожалела.
Если он и обиделся, то не подал виду.
- Да. Не хочу. Ну и что? Это преступление? Попробуй доказать, что нужно уезжать!
Она хотела ответить, и тут же выдохлась, как воздушный шарик. Обри сидел за столом, заваленном бумагами, рядом дымилась чашка кофе, на стене висел портрет Береники, в окно светило заходящее солнце. Действительно, попробуй доказать, что нужно уезжать. Его даже гоблины не испугали, а если она скажет, что дело совсем не в гоблинах, а просто в этом тонком, смутном ощущении подгнивания? Ему здесь хорошо, лучше, чем ей, и эта неподвижность оставляет убеждение, что Скайлер жив, он где-то рядом. Время питается разницей, а здесь нет никаких событий, и как мерить происходящее, если Скайлер и не уходил? То ли изменение – частный случай смерти, то ли смерть – результат изменения. В любом случае, он боится и того, и другого. И я боюсь, только у меня, в отличие от него, нет выбора.
Она встала.
- Извини меня.
- Все нормально, - он вернулся взглядом к бумагам.
Девушка вошла в свою комнату, и села у окна. Действительно, впору писать книгу. Несколько секунд она тупо рассматривала трещины на подоконнике, а потом почувствовала, что на нее кто-то смотрит. Она подняла голову и пригляделась. За оградой ничего видно не было, но ощущение тяжелого дыхания за спиной не проходило. Она вскочила и резко открыла дверь. Тревога усилилась. Выйти в сад она не осмелилась. С этим же тяжелым ощущением Одри легла спать, впервые за много лет, тщательно закрыв окна, и проверив все замки на дверях, надеясь, что утром все пройдет. Ничего не прошло, но и сильнее не стало. Что-то, похожее на ровное гудение, но не в ушах, а где-то в позвоночнике.
Она спустилась к завтраку, села лицом к окну, но ничего разглядеть не смогла. Кухарка, наслушавшись про зверства гоблинов, попросила расчет, и на прощание приготовила обед из пяти блюд. Обри был такой в задумчивости, что ел только творог и помидоры. Одри два раза уронила ложку и перевернула молочник.
- Беспокоишься? – участливо спросил брат. – Гоблины еще ни разу не дали повода себя бояться.
- Я не боюсь гоблинов, - мрачно ответила она. – Значительно больше меня раздражает мысль о том, кто будет готовить и убирать в этом доме.
Обри опустил ложку и воззрился на сестру.
- Это что, главное, что тебя беспокоит?
- Да, - буркнула она.
Он окончательно растерялся.
- Ты хочешь сказать, что если бы мы уехали, это бы сильно облегчило жизнь?
- Боюсь, что только мне.
Обри опустил голову и замолчал.
- Ты права, - он заговорил, рассматривая дно чашки, - я обленился и расслабился. Да, мне нравится, как я живу. Да, я не хочу ничего менять даже под страхом смерти. Мне просто нужно написать мою новую книгу, и это важнее всего.
Одри кивнула. Конечно, это правильно, по крайней мере, для него. И так легче.
- Про что будет книга?
- Про существование. Про геометрию существования.
- Разве существование подчиняется каким-то законам?
Брат потер подбородок.
- Я не знаю. Но какие-то вещи можно предсказать, и кое-что укладывается в схемы.
- Например?
- Например, если две точки имеют разные координаты, возможно связать их, проведя линию. Одинаковые координаты говорят о том, что точка – одна, - он не смотрел, точно зная, что она поймет, о чем речь.
Одри откинулась на спинку стула. Рассуждая, она смотрела вправо и вверх.
- Обри, но ведь внешнее должно быть внутренним, а внутреннее – внешним. Чтобы верх и низ стали единым.
- Да, но если две точки имеют одинаковые координаты, прямую провести невозможно. Эта прямая и есть существование. А ты говоришь о сущности. Видишь ли, завершенность несовместима с существованием. Сущность предполагает законченность, поэтому она противоречит существованию. Если у точек различна хотя бы одна координата, то это уже разные точки, и можно провести линию без начала и без конца, некое абсолютное существование, которое где-то в своей бесконечной протяженности будет равно сущности.
Он внимательно посмотрел на задумчивое лицо сестры.
- Это лучше, чем писать про Скайлера, да?
Она сделала вид, что улыбнулась.
- Тебе еще много?
- Конец уже виден, - ответил он, вставая.
- Да уж, - девушка выглянула в сад, - виден. Обри!
Он обернулся.
- Не бери в голову. Если тебе нужно написать эту книгу – пиши. Я постараюсь помочь, насколько меня хватит, – она заговорила чуть быстрее. - Чтобы не случилось, пожалуйста, помни, что ни в чем не хочу навредить тебе. Просто со мной что-то происходит.
Он кивнул – медленно, не поднимая глаз.
- Я все понимаю и тоже постараюсь не мешать тебе, раз не могу помочь. Ты ведь это имела в виду?
Не дожидаясь ответа, он вышел, а Одри быстро захлопнула окно. Она не боялась гоблинов. Она боялась происходящего. Обри писал свою книгу, и идти ему было некуда. Береника тоже наверняка уютно чувствовала себя и в сумерках мира, но Одри книг не писала. Она пыталась заглушить свою пустоту, нервно и зло, обрывками воспоминаний про Джейда, но что вспоминать, если он не пришел? Но, именно Джейд сразу поймет, если рассказать об этих, идущих по пятам. Конечно, на его сердце нельзя полагаться, и она больше не будет, никогда не будет, но он действительно хороший проводник.
Несколько дней, наблюдая, как пустеет город, Одри принимала решение. Сидя в саду, готовя еду, убирая в пустом доме, она перебирала сотню возможностей, тысячи фраз, которые стоит сказать, или не стоит сказать, которые она скажет, или дождется, пока их скажет Джейд. Даже если она будет вести себя как угодно, он все равно ее не любит, и подумает, что она пришла к нему потому, что это сердце выбирало дорогу. Конечно, он не откажет влюбленной, как он подумает, в него девушке. Если бы можно, она бы предпочла Скайлера, чтобы не врать и быть собой, но Скайлера нет больше, о, Скайлер. Неужели, действительно, его любили все, кто с ним встречался? Как трудно, наверное, было идти сквозь веру. И еще есть Береника – добрая, благородная Береника. Приехать к ней, уткнуться лицом в колени Высокой и плакать о несбывшемся. Куда угодно – но только отсюда.
Она не могла объяснить, почему ей так навязчиво нужно уехать. Просто каждый раз, когда она готовила или мыла посуду, она ощущала, что страстно ненавидит все эти мелкие дела, потому что теперь, когда она делала все это, становилось еще хуже. Что-то не так. Все не так. Все, чем она занималась, теперь не приносило ни облегчения, ни успокоения – только глухое бешенство. Будто центр мира сдвинулся, и нужно искать его заново. Неужели она не заслужила того же внутреннего покоя, что есть у Обри?
Ощущение слежки так и осталось. Она с ним свыклась, срослась, все время помнила, что за ней наблюдают, потому стала сдержанней. Обри ничего не заметил. Иногда он выбирался из своего глубокого сосредоточения, и тогда прорывалась тщательно скрываемая тревога.
- Город совсем опустел?
- Нет, - наблюдая, как толстеет брат, Одри почти ничего не ела, - мародеры, бедняки, военные. Даже лучше стало. Тише, и воздух чище. Только хорошо бы оружие под рукой держать.
Обри кивнул, и посмотрел на сестру так, будто в первый раз ее увидел.
- Чем ты занимаешься целыми днями?
Одри вспомнила о шагах за спиной.
- Читаю. Еду тебе готовлю, вожусь с цветами.
- Ты думаешь о Джейде?
- Нет, - ровно ответила она, - я не думаю о Джейде.
Обри нахмурился.
- Он не придет?
- Это не имеет значения, - ответила она, и он услышал недосказанное «уже», но промолчал, чтобы не задеть сестру, как она задевала его с Береникой.
- Спасибо, что заботишься обо мне.
Одри кивнула. Это была заслуженная благодарность.
- Поставишь мне в комнату цветы?
Она кивнула и улыбнулась. Бродя по саду с ножницами, Одри выбирала нераскрывшиеся цветы, и, составляя букет, выплескивала свои нежность и любовь, а в конюшне гнедой Ветер втягивал тонкими ноздрями холодный воздух. Несколько раз за коня предлагали безумные деньги, и цена росла с каждым днем. Одри ничего не сказала брату, опасаясь, что он примет предложение, и даже не из-за денег, а просто, чтобы конь не застаивался.
Завтра будет еще один день – с цветами, готовкой, шагами за спиной, книгами. Еще один день с бесконечным количеством дел и действий, и, как ни старайся, вся эта возня не заглушит и не спрячет происходящего. Происходящего изнутри и внутри. То, что раньше было щитом, стало походить на тряпичное одеяло. Очень короткое одеяло – когда накрываешь голову – мерзнут ноги. Нет, это невозможно, невыносимо.
Заскрипели половицы, хлопнула дверь – Обри пошел спать. Одри вошла в свою комнату и огляделась. Любимая, хорошая, уютная комната, с чудесными знакомыми предметами, без которых, конечно, она сможет обойтись. Она будет жалеть об этом, она будет проклинать себя и свое легкомыслие, но она точно знает, что не может вернуться. Осталось только сложить вещи, и надеть любимое старое серое платье с капюшоном. Ну и ладно. Ты долго пользовалось незаслуженным – вот и пришло время платить по счетам. Ничего не досталось даром.
Прислушавшись к ровному дыханию, девушка осторожно прошла в кабинет. Поставила посреди стола вазу с цветами, подошла к портрету Береники, сняла со стены, и вынула картину из рамы. Спустившись с сумкой в конюшню, она потрепала коня, вздохнула, оглянулась, и тихо выехала со двора. Одри не знала, где можно найти Джейда, но была уверена, где его можно дождаться.
Она ехала почти всю ночь, и на рассвете увидела башню. Даже не башню, а маленькую крепость с четырьмя угловыми фигурными башенками и узкими бойницами, из потемневшего от дождей и времени камня, поросшего серым мхом. Грязная и уставшая девушка въехала в открытые ворота. Здесь, как и в прошлый раз, было полно крестьян, скота и орущих детей. Одри привязала коня и прошла в замок. В узком коридоре она столкнулась с толстой хозяйкой.
- Вам здесь не место! – рявкнула толстуха, уперев руки в боки, - вы уже прошли этой дорогой!
Одри растерялась.
- Откуда вы знаете? - хозяйка, конечно, не могла ее помнить.
- Думаете, еще раз получиться даром поживиться? Хватит с вас и одного раза! Знаю я вас, бездельников, ищущих бога, вместо того, чтобы жить, как все. А ну, убирайся, нечего тебе здесь делать!
- Но…
- Прочь! И так паломников полный двор. У тебя был шанс, и если ты им не воспользовалась, это не мои проблемы.
- Мне только нужен…, - Одри никак не могла пересилить эту гору жира и обязанностей.
Хозяйка ее не слышала.
- Совсем распустились! Управы на вас нет! Вот пожалуюсь, куда следует!
Бешенство ледяной рукой сжало Одри горло.
- Отойдите, - прошипела она, - или вы никогда отсюда не выберетесь, - от нее веяло таким холодом и силой, что хозяйка замерла на какой-то высокой ноте.
- Да кто ты такая? – теперь она напоминала побитую собаку.
Одри заговорила тише, сама испугавшись своей вспышке.
- Мне просто нужен проводник .
- Он в зале, и он занят, - буркнула хозяйка, и отвернулась, быстро просеменив в обратную сторону.
Девушка перевела дыхание.
- Ну что же, - проговорила она, чтобы услышать свой голос, - теперь главное нигде не сбиться.
Усиленно стараясь идти по прямой, и держать голову пустой, она направилась в зал. Один раз, кажется, она задумалась, когда вспомнила Скайлера, но тут же выгнала мысль, и снова поймала дорогу. Увидев заветную дверь, Одри потянула на себя тяжелую бронзовую ручку.
За столом сидело несколько человек – кто-то старый, рядом - совсем мальчишка, и несколько мужчин средних лет. Во главе стола, Джейд, обхватив длинными пальцами кубок, в упор смотрел на дверь.
На лице молодого паломника отразился живой интерес:
- Вы должны идти с нами? – и тут же оглянулся на Джейда.
Джейд не изменился. Только плащ у него теперь был, как у Скайлера, и кожа стала значительно темнее из-за загара. Выгоревшие длинные волосы он теперь завязывал в хвост. Как Скайлер.
- Не проходи, - сказал он, вставая.
Она кивнула, и больше не шевелилась, ожидая, пока он подойдет. Сутулясь, он рассматривал девушку, и молчал. Она тоже научилась этому у Скайлера. Все заготовленные фразы, все сценарии оказались глупыми и бесполезными. Даже о помощи просить совершенно невозможно. Он ведь так занят. Проводники вообще, люди занятые. Эта мысль дернула ей уголок губ.
- Хорошо, - вдруг сказал он, решив, что это или приветствие, или ответ. – Пойдем ко мне, поговорим.
Они молча дошли до дверей его комнаты. Нет. Не его. Раньше здесь был Скайлер. Это просто комната всех проводников.
Он сел у огня. (Хочу быть Скайлером – мелькнуло у нее). Одри не стала дожидаться приглашения, и плюхнулась на кровать, осознавая коварную мысль, что было бы неплохо тут умереть.
- Мне нужна помощь.
- Ты в этом уверена?
(Да пошел ты! Я тоже хочу быть Скайлером)
- Мне кажется, за мной следят гоблины.
Он нахмурился.
- Почему?
- Что «почему?» Почему кажется, или почему следят?
Он или не понял, или решил, что пререкаться бесполезно.
- Почему ты пришла ко мне? Обри знает про гоблинов все.
- У меня есть повод тебе не доверять?
- Я занят, Одри, очень занят. Меня ждут люди.
Она встала. Сразу вспыхнуло несколько фраз, все из разных сценариев, и все идиотские. Нет, на самом деле – очень хорошие фразы, это он - идиот.
- Извини, что побеспокоила, - ей хотелось, чтобы в голосе прорвалось то бешенство, которое заставило вздрогнуть хозяйку, но не получилось. Почему-то выползла жалость.
Он кивнул. Она физически чувствовала, как Джейд ищет слова, и не может их найти, не потому, что их нет, а потому, что тогда их нужно будет сказать. Видимо, что-то отразилось на ее лице, и ему нужно было знать точно.
- О чем ты сейчас подумала?
Она стояла к нему спиной, рассматривая дверь.
- Я вспомнила, как смеялся Скайлер. Надо мной. И тогда я думала, какая несправедливость, что по голове от него получаю именно я. Зато теперь я знаю, что больней всего мы бьем тех, кого любим. И теперь я вижу, что все на своих местах. Просто смеяться некому.
- Я обидел тебя? – он, все-таки, дрогнул.
- Ты меня удивил. Хотя, конечно, это моя вина. Я просто привыкла, что Скайлер не ошибается, а ты забыл, что ты не Скайлер, хотя и проводник.
- Я хороший проводник, - медленно сказал он.
Она повела плечами, стараясь выпрямиться.
- Возможно. Просто я никогда никуда с тобой не пойду, - и в эту секунду Одри поняла, что ей хорошо. Это было неожиданно и подло, но здесь, в этом разговоре, она чувствовала себя на своем месте, ей нравилась эта роль, и это была не роль. Там, с Обри, она словно дремала, а эта ситуация заставила ее встряхнуться, напрячься, и обнаружить, что у нее хорошее зрение и безошибочный слух. Неужели они были такими? Или это время сделало края острее?
Он встал.
- О чем ты говоришь?
Вот теперь, хоть это мерзко и гадко, время отыграться. Она повернулась к нему лицом, пытаясь спрятать торжество. Торжество еще и потому, что ей больше не хотелось броситься ему на шею.
- Ты потерял, Джейд. Убил дух, и оставил оболочку. Ты ходишь по кругу, поэтому никогда не окажешься в тупике, но и конца ты не увидишь, утешая себя тем, что дорога, мол, должна быть бесконечной. Скайлер шел, чтобы найти себя. А ты начал этот путь, уже будучи собой. Ты начал там, где закончил он, но, вместо того, чтобы идти вперед, ты пошел в обратную сторону. Он, ведя за собой, спасал собственную душу. Ты, ведя за собой, думаешь, что спасаешь их души. Ты глуп.
- А ты безумна, - холодно парировал он. – И ты злишься на меня.
- Лучше быть безумцем, чем дураком.
- Ты злишься, потому что я не пришел к тебе, как обещал.
Она фыркнула. Это предположение было просто оскорбительным.
- Потому что ты утопил в своей гордыни и самолюбии свой островок мудрости и неподвижности. Имея лучший в мире старт, ты финишировал последним, и не понял этого, потому что вокруг никого не было, все разошлись, а ты такой гордый и умный, успокаиваешь себя тем, что они еще просто не пришли. Ты точно знаешь, что делаешь такое важное дело. Ты уверен, что без тебя никак не смогут обойтись. Ты заслоняешь собой мир, хотя должен быть лишь проводником к нему.
- Одри, ты не понимаешь, о чем говоришь, - голос его был мягок от жалости.
- А ты не понимаешь, что ты делаешь, - она покачала головой, и открыла дверь.
Одри вышла во двор, подошла к Ветру, и уткнулась лицом в теплую гриву. Голова трещала. Ощущение одиночества было так велико, что, казалось, вокруг никого нет – ни одного живого человека. Реальной была только шершавая шея лошади. К этой шее она и обратилась:
- Почему, почему я должна со всеми спорить? Не могут же все вокруг быть слепыми, а я одна – самой умной, ведь, правда? Скажи, мне вернуться, извиниться, сказать, что он прав? Я не хочу, не могу все время оставаться по другую сторону реальности. Я так устала, уже, а путешествие ведь только началось! Я же не могу бороться со всем этим миром, и жить с ощущением, что все слепые, - она резко подняла голову, чтобы не дать скатиться слезе. - Я не про тебя, не волнуйся, - и заставила себя улыбнуться.
Конь перебирал длинными ногами.
- Так, спокойно, Одри, теперь сосредоточься, - она перевела дыхание, собираясь с мыслями. - Ну что же, остается Береника.
Ветер заржал, соглашаясь.
Джейд из окна смотрел, как девушка садится на коня. Силуэт, растаявший в никуда, обернулся линией отчаяния у губ и под глазами.
Обри проснулся от тишины. Даже птицы молчали. Накинув халат, он спустился в кухню, и начал готовить завтрак. Одри, соня, поздно ложится, и что можно делать в середине ночи? Маленькими глотками он пил кофе и смотрел на пустую улицу. Действительно, хорошо. Хорошо бы, так было всегда. Он не знал, боялся ли гоблинов, он даже никогда не думал об этом, но гоблины напоминали ему о Скайлере и о Тайре, и сердце сжималось.
Позавтракав, он поднялся в кабинет, и, первое что увидел – вазу с полураскрывшимися свежими цветами. Он смотрел, улыбался, и вдруг осознал вспышкой, что роз – четное количество. Невозможно сказать, сколько, он не мог сосредоточиться, чтобы посчитать, но, совершенно точно, четное число. И тут же, краем глаза, заметил пустоту в раме. Обри не подошел, замер в той же позе, не двигаясь с места, после чего кинулся в комнату к сестре. Даже уезжая, она не смогла заставить себя все сложить – так ненавидела уборку.
Обри стоял в дверях комнаты, и плакал. Он не плакал, когда не стало Скайлера – потому что Скайлер всегда здесь, совсем рядом. Но теперь, в этой пустой комнате, заполненной вещами, он понял, что сестра никогда не вернется. Никогда ее не увидит. Она могла бы и не увозить портрет – все изменилось. Остаются только мертвые, а живых постигаешь лишь тогда, когда они ускользают. Она – живая. Он – жив. Просто их больше нет. Выпрямившись – он всегда выпрямлялся, когда произошедшее ложилось на плечи – Обри вернулся в кабинет, и сел за стол. Книги – остаются. Пишущий – это тот, кто делает мертвым, чтобы немного побыть с живыми.
Он откинул голову и посмотрел в окно. Лучшая из привычек, и самая страшная – просыпаться, и знать, что ничего не изменилось. Жить в долг у мира и не подозревать об этом. Убежденность, что все вокруг создано ради твоего удобства – самая ужасная разновидность эгоизма, и самая обычная. Но вот настает день, ты просыпаешься в пустом доме, и вынужден понять, что окружающие ничего тебе не должны. Они могут уйти в любой из дней, или превратиться в остервенелых чудовищ, или вдруг забыть о твоем существовании – они могут сделать все, что угодно. Важно, что они больше не являются обещанием устойчивости и стабильности мира. А мир не обязан давать тебе тепло и защиту.
В конце концов, у тебя останется только то, от чего ты сумел отказаться – все остальное пожрет хохочущая разъяренная реальность – просто, чтобы дать тебе возможность оплатить счета. Но, самое невыносимое, что это и есть единственное место существования. Все остальное – только подделка. Одри сумела выскользнуть – но, только потому, что, в отличие от него, у нее хватило мужества разделить себя и место, которое она называла домом. Теперь у нее нет дома, и она может двигаться куда угодно, нигде не находя себе приюта. А он - не может без дома. Это место – только для него, а она просто задержалась здесь, попросилась переночевать. И вот – ушла. Как Скайлер. Каждый сам выбрал свою судьбу. Отступать – некуда. Остается строить маленький домик в бушующем океане – из стопки бумаги или из громадных камней безнадежности, ибо сердце требует убежища. Идти некуда, потому что за спиной ничего нет. Совсем ничего.
Конечно, Одри не помнила дороги к Беренике, но кто-то другой знал эту дорогу, поэтому она, не думая и не оглядываясь, просто следовала движениям своих рук, держащих поводья. Появилось впечатление, что она едет на юг. Ничего удивительного в этом не было – север принадлежит гоблинам. И запад, кажется. Граница будто очерчена углем, и ничего не растет по ту сторону. Желтый ковер на земле и вонючая вода. Несколько раз Одри проезжала у самой границы территории гоблинов, но ничего не смогла разглядеть за стеной тумана. Она пыталась понять, следят ли за ней, но ощущение стерлось, словно ее закутали в толстое одеяло. Казалось, что нет, но, в последнее время ей много всего казалось, особенно, что она не ошибается, а это уже тревожный симптом.
Ехать к Беренике было не лучшей идеей, и как там Обри, смотрящий на пустую раму? Убеждать себя, что просто хочет вернуть портрет. На самом деле, чтобы приехать к Беренике, повод совсем не нужен. Чтобы вернуться к брату – повод не нужен. Тебе вообще не нужен повод – ты делаешь то, что нужно тебе, а повод – это для окружающих или самооправдания, а это уже прочитанная глава.
Какую ужасную вещь ты сотворил, Скайлер. Джейд, который хочет быть тобой, Береника все так же любящая тебя, Обри, безумно по тебе скучающий, и я, больше всего желающая тебя уничтожить, вытравить из их памяти. Со мной, как ни смешно, все нормально, мои бесчувственность и бессердечность спасли меня, а остальные отравлены тобой. Вот так и выживают худшие. Реквием существованию.
Когда небо расцвело, ее сморила усталость, и она расположилась на поляне, смутно показавшейся знакомой. То ли единорог, то ли дракон, что-то такое, не ее, но близкое. Засыпая, она подумала, как хорошо было бы увидеть единорога, хоть во сне. Единорога, которого не видел даже Скайлер. От этой мысли Одри проснулась, и единорог исчез. Солнце клонилось ко дну земли. Одри проехала еще несколько миль и нашла заветную тропинку. В свете луны крыша дома Береники казалась серебряной. Одри спешилась, глубоко вздохнула, и постучала.
Береника изменилась. Одри совершенно не ожидала этого, и замерла, борясь с желанием протереть глаза. Высокая не постарела, осталась такой же прекрасной, но что-то стало с лицом, и губы совсем бледные, почти лиловые, кожа словно бумага. Особенно глаза – как раскаленные окна боли, и вокруг нее такая усталость, будто она уже никогда не встанет, и никогда ненаденет пурпурный.
А еще она сказала слова, которые совершенно потрясли гостью:
- Как же хорошо, что ты приехала, Одри.
Одри медленно убрала короткую прядь с лица, собираясь с ощущениями. Что, что происходит? Куда делся мир?
- Ничего, - у Береники совершенно измученное лицо, - в том-то и дело. Ты устала, голодна, хочешь помыться с дороги?
- Ничего я не хочу, – Одри стояла посреди зала, и никак не могла справиться со всем, что видит. – Только там мой конь, куда его?
Береника хлопнула в ладоши – как тогда, много лет назад – совсем не так, еле слышно. Таким же, еле слышным голосом она отдавала приказы слугам, а Одри старалась заглушить страх, потому что все по-другому, все не происходит, уже произошло, и произошло не так. Ладно, сумерки мира, но при чем здесь сумерки разума?
Береника не села, опустилась на трон, и сплела изможденные пальцы.
- Может, ты присядешь ?
Одри молча села и уставилась в пол.
- Тоже по нему скучаешь? – проговорила Береника после долгого молчания.
- Ты о ком? – конечно, Одри прекрасно поняла, но не смогла удержаться. И тут же пожалела – такой тоской исказилось лицо Высокой. Стараясь загладить неловкость, и дать возможность Беренике о нем сказать, она спросила:
- Его было трудно любить?
- Нет. В том-то и дело – любить его было самой естественной вещью на свете. Но, ветер как волк – гуляет, где хочет, и сам выбирает свой путь.
Одри опустила голову, и тут пришел вопрос, совершенно глупый и наивный, но она опять не утерпела:
- Ты еще увидишься с ним?
Береника резко подняла голову, и Одри удивилась, что у нее остались силы делать такие движения.
- Знаешь, - голос остался прежним, - твой брат умеет писать странные трехстишья, даже без рифмы, но мне они нравятся. Я за всю жизнь написала только два таких трехстишья – первое – когда ехала к нему , второе – когда уехала от него . И теперь, все это время, эти последние три строчки удерживают меня от падения. Это глупо и смешно: спасаться тем, что сама создала, от того, что мною и сделано. Глупо и смешно, что семь слов берегут душу, или то, что от нее осталось. Я жду, когда это кончится, я так хочу, чтобы это кончилось, чтобы воцарила тишина, но никак не могу отпустить. Меня не отпускает.
Одри молча смотрела на руки Береники. Пальцы не останавливались ни на секунду, бесконечно прыгая, трогая подлокотник, почти взлетая, и без сил падая.
Велик и странен
Путь любви
- Вот видишь, - прошептала Береника, - а я уже давно не плачу. Расскажи мне что-нибудь.
Одри вытирала слезы и говорила. Говорила очень долго, и совсем не о том. Говорила про то, какие розы у нее цветут, о библиотеке Обри, о его новой книге, о Ветре, о погоде и ценах на мед, своих платьях и прогулках по городу, о гоблинах и пустоте. Береника слушала. Слушала так, будто ей говорят самые важные вещи на свете. Вещи, которые спасут мир, хотя, зачем его спасать, если в нем такие вещи? Одри выговорила все. Все, кроме брата, но этого можно было и не говорить. Почти успокоившись, она достала портрет. Высокая бросила короткий взгляд, и отвела глаза.
- Это давно уже не я, - голос ее дрогнул.
- Может, так к лучшему? Та женщина любила Скайлера.
- А эта? - впервые в голосе Хозяйки прорезалась жизнь.
- А эта им больна и лихорадочно по нему скучает.
Береника потухла.
- Неважно, - опять безжизненно проговорила она, - сердце занято.
- Для всех?
- Ты о Джейде?
Одри чуть пожала плечами и тут же почувствовала отчуждение. Не стоило говорить. Береника поняла, и встала.
- Пора спать, - сказала она, и на лице ее отразилось страдание. Одри готова была поклясться, что сама Высокая не спала уже много ночей.
Береника вообще не спала. Каждый вечер ложилась, прятала лицо в подушке, и пыталась заснуть, чтобы не проснуться. Наверное, потому и не засыпала. С трудом вставала утром, иногда сутки проводила в постели, уставившись в потолок.
Гостья заснула сразу, но проснулась среди ночи. Будто разбирая кубики, она пыталась понять, в чем дело, примеривая то один, то другой, но почему-то все время спотыкалась об одно имя. И тут – он. Везде – он. Как Береника может здесь жить – с этой болью и невозможностью вздохнуть. Она, наверняка, входит в спальню, почти физически ощущает его присутствие, и снова начинает плакать. Я не знаю, что бы делал Скайлер, но, если бы все это ему понравилось, это был бы уже не Скайлер. Действительно, велик и странен. Только здесь нет заброшенного дома. Это обжитой склад памяти. О, слабый человеческий дух! Отдохнуть, отоспаться и бежать со всех ног – в этом месте нельзя выпрямиться в полный рост. И забрать ее с собой. Спасти хоть кого-нибудь.
Утром, взглянув на Высокую, Одри испугалась. Береника заметила, и заставила себя улыбнуться.
- Видишь, все бесполезно .
Одри пила гранатовый сок, и ела шоколадное печенье.
- И что в этом хорошего? Ты выглядишь так, будто всю ночь умирала, и жалеешь, что этого не получилось, - она сказала, и остановилась. С трудом сглотнув, она быстро запила, чтобы не поперхнуться.
Береника пила четвертую чашку кофе – очень крепкого и горького, и ничего не ела. После того, как тарелочка опустела, Одри пришла к выводу, что печенья ей не нравятся.
- Ты знаешь что-нибудь о гоблинах и о том, что будет?
Руки у Береники дрожали просто невыносимо, странно, как она осмеливалась поднимать чашку к губам.
- Какие-то обрывки в библиотеке у Годдарда. Но эта задача решалась легко, нужно было только много мужества. Это количество, переходящее в качество, и становящееся своей противоположностью.
Одри затрясла головой.
- Прости, я ничего не поняла. Так что будет?
-Я же ответила тебе, - устало проговорила Береника. – Там, где были люди – теперь гоблины. Везде, где сейчас люди , будут гоблины. Этот мир невозвратим для людей. Что будет в мире гоблинов, я не знаю. Но, даже если бы знала, все равно бы не смогла сказать – для этого нет слов в человеческом языке. Это – слишком другое.
Одри в растерянности уставилась на Беренику. Высокая отставила чашку, и равнодушно смотрела на гостью.
- Ладно, лучше об этом потом, - наконец проговорила Одри, - может, у тебя есть что-нибудь почитать?
- Только книга твоего брата, - ответила она, вставая из-за стола.
- Спасибо, ничего не надо.
Береника покачала головой и ушла в свои покои.
Одри слонялась по саду, кормила птиц, и нашла в одной из комнат книгу про драконов. Хозяйка, казалось, исчезла, и гостья была этому рада. Через несколько дней она начала рано ложиться, рано вставать, обедать фруктами и все время менять платья. Она даже поливала розы и, напрягшись, приготовила ореховый щербет. Ей было хорошо здесь, наверное, потому, что она остро переживала временность и конечность этого убежища. Каждый вечер она говорила «спасибо» в пустоту за то, что ей отдали еще один день. Каждый день она просыпалась с мыслью, что сегодня это кончится.
Мыслей в голове было много, но всплывало какими-то обрывками, и единственное, чем могла заняться Одри – складывать эти интеллектуальные мозаики. Одну мозаику – из того, что было свалено в голове. Это оказалось странно, но почти не больно, и она так и не поняла, помогло ли ей это, или запутало все еще больше.
Во-первых, оказалось, что она совершенно не помнит лицо Скайлера. Во-вторых, что она не любит Джейда. В-третьих, что она правильно уехала от Обри. В-четвертых, что Беренику нужно толкнуть – очень резко и больно. В-пятых, она поняла, почему никогда не получится написать книгу про Скайлера – потому что любая книга сделает его легендой, а это не должно быть легендой. Ну и пусть, никто так и не поймет, что же произошло. Пусть лучше никто ничего не знает, чем понимает неправильно. В-шестых, что озабоченность существованием – это нормально, но это смерть сущности. Незабота о существовании и есть сущность. О сущности не нужно заботиться. Все равно, что и как ты делаешь, потому что главное уже случилось – ты – дома. И, в-седьмых, она должна все это записать, потому что иначе голова просто лопнет.
Так и получилось, что каждое утро Одри, с упорством одержимой, созерцала чистый лист бумаги, проникаясь к нему ненавистью. Слова упирались и не хотели умирать. Все написанное выглядело в лучшем случае уродливо. В худшем – беззастенчиво лживо.
Береника бродила такая бледная и несчастная, что появлялось желание убить ее. Когда Береника невыразительно сообщила, что к ним едет Джейд, Одри подумала о двойном убийстве.
- А что ему надо?
- Не знаю, - слегка удивилась Береника.
- Жаль, - Одри притворно вздохнула.
- Что, все-таки, у вас произошло?
- Скайлер, - коротко ответила Одри, и спохватилась, увидев, как дернулась Высокая.
- Что он сделал?
- Он? Ничего. Это Джейд сделал из себя Скайлера. Или очень старался сделать.
Береника перевела дыхание.
- Мы все этим больны, - она смотрела куда-то в сторону, - он выше, чем все, что существует. Он просто заслоняет реальность.
Одри едва заметно повела плечами.
- Он только человек. Может, немного больше, чем человек. И, даже если он не человек, разве простительно стараться быть им? Лучшее, и единственное, что можно сделать – это быть собой. Все остальное не имеет смысла.
Хозяйка не ответила.
Следующие два дня прошли в тяжелом для Одри ожидании. Она пыталась решить, как себя вести, как обычно, ничего не решила, и, как обычно, на все махнула рукой, после чего стало немного легче. Береника, против ожиданий, успокоилась и даже один раз улыбнулась. Утром дня туманов, она сообщила, что Джейд на дороге. Одри задумалась, что надеть. Примерив несколько платьев, она фыркнула, осталась в своем старом сером платье с капюшоном, и завалилась на софу читать книгу про гоблинов, которую уже видеть не могла.
Джейд, хоть и стал проводником, но, по старой привычке, ввалился с ужасным шумом. Береника приняла поклон, пробуя вернуться в то время, когда еще была надежда. Джейд нашел глазами Одри, неохотно принявшую вертикальное положение, и лицо его чуть разгладилось.
- Устал с дороги? – пауза казалось угрожающей, а Высокой было не до игр.
Он отрицательно качнул головой, и сел в кресло.
- Гоблины подошли ко Франу. Город пуст – все ушли к морю.
- Годдард еще правит?
- Да. У него замок на побережье, и родилась дочь. Завидной невестой ее теперь не назовешь.
Одри упрямо молчала.
- Мне нужно кое-что с тобой обсудить, - тихо сказала Береника.
Он посмотрел ей в глаза, и понимающе кивнул. Одри насторожилась, уловив что-то общее.
- Ты бы хотел все изменить?
- Да, - после долгого молчания проговорил он. – Да, только если бы точно знал, что так будет лучше. Но я в этом не уверен.
- Ты многого хочешь.
Он пожал плечами.
- Того же, что и все.
- О чем речь? – не выдержала Одри. Она всегда спрашивала, когда чего-то не понимала, из-за чего слыла невежливой.
Береника опустила голову. Джейд, напротив, вскинулся. Одри не знала, чему больше удивляться – смущению Высокой, или смущению проводника. Береника чувствовала себя виноватой, и Одри уловила это раньше, чем сама Высокая.
- Джейд кое-что знает, - Хозяйка запнулась, - правильней сказать «владеет».
Он поспешил снять тяжелую ношу с бледной Береники.
- Правильней, все-таки, знаю. Я знаю, где находится Венец королевы гоблинов.
Одри несколько раз моргнула, соображая.
- Ну и что?
- Он дает власть над всеми гоблинами, - Джейд говорил с ней, как с маленьким ребенком.
- И что?
Береника как-то изменилась.
- Одри, ты такая тупая действительно, или стараешься меня разозлить? – Джейд хмурился.
- Ты ждешь ответа?
Он начал злиться.
- Нет. Не жду. Так уж и быть, объясню тебе, глупенькой: мы сможем прогнать гоблинов. Совсем. Сможем все вернуть.
Вид у Одри был озадаченный.
- Меня это должно обрадовать? Удивить, исполнить восхищением к тебе? Как мне реагировать?
Береника, не отрываясь, смотрела на взъерошенную девушку.
- Ты считаешь, что венец никому ничем не поможет? – тихо проговорила она.
- Ну почему же. Годдарду, например, очень поможет. Кристально ясно, что он сделает, если его получит. Все вернет, - передразнила она Джейда.
- А ты считаешь, что все должно остаться так, как есть? – не остался он в долгу.
- Но, все не останется так, как есть, - подала голос Береника. – Там, где гоблины – туман. Вслед за туманом придут вечные сумерки. Поля не взойдут, цветы не расцветут. Выживут лишь те, кто будет жить за счет моря. Наступают сумерки мира.
Одри сморщила носик.
- Не понимаю, почему ты об этом так трагично говоришь. Это ведь не сумерки мира вообще, а просто сумерки мира людей.
- Это сумерки нашего мира. Мы все – люди.
- Я готова уступить свое место.
Джейд уставился на девушку. Береника прикусила губу.
- Тогда кто же ты?
- Я понятия не имею. Это все шелуха, человеческие игры. У меня никогда не было потребности себя определять. И, уж конечно, я не считаю себя настолько важной, чтобы сохранить ради себя мир. Я не вижу смысла в существовании. Мне все равно, что вокруг меня – моя сущность от этого не меняется.
- Я бы никогда не подумал, что ты будешь говорить и загадывать такие вещи , - Джейд проговорил это, старательно улыбаясь, - Одри, у тебя серьезные проблемы.
- У меня всю жизнь серьезные проблемы. Главным образом потому, что я верю на слово окружающим, - огрызнулась она.
Береника встала, и осторожно прошлась по комнате.
- Но, Одри, людям свойственно хотеть жить так, как они живут. Они хотят любить друг друга, смотреть, как их поле всходит, растить детей, строить большие светлые дома.
Одри скривилась.
- Береника, ты мудрая, я привыкла во всем тебе доверять, но почему ты, живущая в одиночестве, никогда не имевшая ни детей, ни поля, которое взошло, говоришь за каких-то там людей, имея о них весьма смутное представление? Кого ты пытаешься убедить? Переубеждать меня слишком поздно. И, уж конечно, не надо убеждать себя за мой счет. Ты никогда не была с людьми, и ты давно уже не человек. Это время ушло, и никто из нас не вернется.
Джейд теперь смотрел на Хозяйку.
- Она совсем сошла с ума.
Береника закрыла глаза, словно пыталась отогнать навязчивый образ.
- Неважно. Все равно решать будешь ты.
- Да! Но я хочу знать, что мне решить!
В Беренике что-то дрогнуло.
- Я не знаю, поэтому и переложила эту ответственность на тебя.
- Но, ведь и я не знаю! – впервые прорвался страх, за которым стояло раздражение, но это смешно, потому что должно быть наоборот, и, значит, нет никакого страха. Просто нежелание принимать решение.
- Перестань, - Одри с удобством откинулась в кресле. Она вдруг почувствовала себя очень уютно и спокойно. Для нее это была просто интеллектуальная задачка, шарада, которую следовало разгадать, и разгадка которой не имеет никакого значения, - что для тебя изменится, если придут гоблины? И что будет, если они не придут?
- Мне – все равно. Я – только проводник, - тихо ответил Джед. - Мое дело – вести людей, а не решать судьбы мира. И я не знаю, кого и куда я поведу, если мир людей исчезнет.
- Я знаю, - повела плечами Одри, - никого и никуда. Ты просто не будешь проводником.
- А кем же я буду? – он прятал тревогу за язвительностью.
- Ты будешь тем, кто ты есть, а не тем, кем тебя определяют.
- Но людям не все равно, - тихо ответила Береника. Теперь она сидела на подлокотнике кресла Джейда, но, казалось, их разделяют стены.
- И гоблинам, - едко ввернула Одри, снова принимая горизонтальное положение.
Береника вдруг пристально на нее посмотрела.
- Ну конечно, - прошептала она.
- Что?
- Я все пыталась вспомнить, и только сейчас поняла: ты просто одной крови с моей сестрой, Эльдой. Вы готовы убить, если это спасет душу, и всегда начинаете с себя. Вы никогда не склоняете голову, и никому не позволите склонить голову перед вами.
- Я знаю другого такого человека, - тихо сказал Джейд. Он показался совсем старым.
- А что случилось с твоей сестрой?
- Она умерла, - Береника ответила, и почувствовала, как режет сердце.
- Все умрем, - невозмутимо ответила Одри.
Стало тихо.
- Скоро здесь будут гоблины, - сказала Береника, и посмотрела на Джейда. – Я боюсь, что придется принять какое-то решение.
- Решение, - эхом отозвался Джейд, вставая. – Почему это должен делать я? Почему ты переложила это именно на меня? Я не хочу думать о будущем, меня это никогда не интересовало. Я никогда не думал о результате того, что делаю. Я не хочу быть будущим вселенной – меня вполне устраивает то, что я являюсь своим настоящим.
- Будь я вселенной, - язвительно заметила Одри, - снесла бы тебе голову, если бы ты что-то попытался решить за меня.
Улыбка у Береники получилась болезненной. Все, что она делала, было или болезненным, или несчастным.
- Ну вот, моя сестра вернулась, чтобы стать тем же, чем была.
В глазах у Одри появилось какое-то непонятное выражение.
- Надеюсь, дело ограничится только сестрой.
Береника поняла, о ком это было сказано, вся дернулась, почти испугалась. Джейд, коротко взглянув на Одри, тряхнул волосами.
- В любом случае, - он словно продолжал какую-то мысль, и смотрел на Беренику, - отсюда нужно уходить.
- Гоблины меня не тронут, - ответила она.
- Дело не в этом. Просто ты нужна мне. Мы поедем за венцом, и там все решим.
Одри скорчила мину, но спрашивать не стала. Береника медленно встала.
- Значит, завтра. Простите, мне нужно отдать несколько распоряжений, - и тихо вышла, прикрыв за собой дверь.
Одри раскрыла книгу.
- Злишься на меня?
- Джейд, у тебя просто устойчивое чувство собственного величия. Как будто мне делать больше нечего, как только на тебя злиться.
- Из-за Береники.
- Ты выдаешь желаемое за действительное.
- Ты стала жесткой.
- Я стала называть вещи своими именами.
Он вздохнул.
- Послушай, я готов признать, что ты в чем-то права.
Она подняла голову.
- Да? И в чем же?
- Действительно, что-то не так. Что-то не так со мной.
- И ты поехал к Беренике!
- Я надеялся найти тебя здесь!
Какое-то мгновение Одри пристально смотрела на него.
- Ты лжешь, - просто ответила она. - И, даже если нет, вот ты нашел меня, что дальше?
- Знаешь, - он помолчал, - я, когда ехал сюда, думал о том, сколько всего скажу тебе. Я виноват перед тобой, но все можно или исправить, или начать сначала. Но сейчас я смотрю на тебя, слушаю тебя, и понимаю, что я тебя боюсь. Ты – жестока. Я не знаю, откуда у тебя это взялось, ты же не была такой. Ты жестока до безумия, потому что ты выше всего человеческого, и ты не человек. Если бы ты не щадила окружающих, но берегла себя – я бы смог это еще понять, и назвать эгоизмом. Но то, что делаешь ты – это выше любого человеческого восприятия. Ты уничтожаешь все, что стоит у тебя на пути, не делая ни малейшей разницы между внутренним и внешним, не делая ни одной, даже самой маленькой уступки. Все, что тебе мешает, должно погибнуть, независимо от того, кто это, и что это. В тебе не осталось человеческого – все подчинено одной страсти, и, что самое ужасное, ты не знаешь, что это за страсть. Ты сама не понимаешь, что и зачем делаешь. Ты не можешь объяснить ни одного своего поступка. Как животное – просто делаешь. Ты ломаешь любые рамки и любую систему. Просто не принимаешь окружающих во внимание. Даже в себе ты ухитрилась убить все, что тебе мешало, словно сбросила лишний груз. И этим грузом оказались твоя привязанность к брату, твоя страсть ко мне, недовольство Скайлером, уважение к Беренике, и любовь к жизни.
Одри уставилась на Джейда.
- Ты понял это за последние полчаса?
- Я помню девочку – вздорную и резкую, но милую, добрую, чуткую. Девочку, которую я…, - он запнулся, - любил. Но сейчас вижу перед собой чудовище без сердца и без разума.
Первым желанием Одри было рассмеяться. Вторым – что-нибудь сказать. О третьем своем желании она не узнала, потому что Джейд молча вышел. В некоторой растерянности Одри взяла книгу и упорно читала в течение часа, а оставшиеся два часа до ужина созерцала потолок, пытаясь решить, что следовало ответить Джейду .
Ели в молчании. Береника была погружена в мысли, Джейду было нечего сказать, а Одри вежливо ненавидела их обоих. В ней собралась какая-то нервная энергия, и она не могла найти выхода, не знала, на что себя употребить, когда все бессмысленно, и, в то же время, самые простые вещи исполнены тайны. Единственное, во что эта энергия выливалась – это раздражение против присутствующих и Скайлера, впрочем, Скайлер вечно где-нибудь поблизости. Кое-как поев, Одри сбежала к себе в комнату, к спасительной стопке бумаги, оставив Джейда и Беренику смотреть друг на друга.
- Скучаешь по нему?
- Я расплачиваюсь за него. За три ночи, что мы были вместе, за украденные ночи. Я знала, что счет будет предъявлен. Я расплачиваюсь за его свободу и за его существование – невозможностью своего. Он до такой степени мне близок, он так является мной, моей частью, продолжением моего Я, что все, сделанное им, становится сделанным мной. Он вышел за рамки своего существования, и тянет за собой меня. А я все еще смешно и нелепо продолжаю держаться за этот кусок реальности.
Джейд налил полный кубок, и выпил залпом. Береника сжала голову руками.
- Ты решил, что ты будешь делать с венцом?
- Я пытаюсь решить, как бы поступил Скайлер. А ты?
Она подняла голову, глядя сквозь Джейда.
- Я хочу понять, идет ли речь о добре и зле, или это просто вопрос о мире и существовании.
- А что от этого изменится?
- Если речь о добре и зле, то ответ очевиден – люди должны жить, их род должен продолжаться, они будут делать вещи – большие и маленькие, хорошие и плохие, умные и глупые. Жизнь – хорошо, смерть – это плохо. Мы должны помочь своему роду. Кто-то, один из миллиона, возможно, сумеет вознестись, - на лице ее мелькнуло то ли отчаяние, то ли презрение. – Но, если это проблема существования, то ответ совсем другой, и мы давно его знаем. Моя сестра знала, и ответила не задумываясь. И для Одри этот ответ – самая естественная на свете вещь – никто и ничто не должно мешать сущности. Если мир мешает – к гоблинам этот мир. Если мешает тот, кто тебя любит – лучше быть одной. Смерть имеет такие же права, как и жизнь. Нет ничего, кроме Я, и мира, который это Я открывает. Тот, кто задает рамки, даже такие, как добро и зло, должен быть уничтожен. Мир людей должен быть уничтожен, ибо такие, как мы, никогда не будем в нем свободны.
Джейд слушал ее с закрытыми глазами.
- Скайлер ведь когда-то сделал подобный выбор, и всю жизнь жалел о нем, но в любой момент был готов поступить точно так же, все повторить. Он спас душу, но потерял ту, кем дорожил.
Береника, словно стараясь сдержать крик, закрыла ладонью рот.
- Может, стоит отдать венец Одри? Она не будет сомневаться, что делать.
- Это тоже самое, что отдать его Годдарду – он тоже будет действовать, не задумываясь. Они выберут прямо противоположное, и мы точно знаем, каких решений от них ждать. Этот способ переложить ответственность не имеет смысла, - она покачала головой. – Меня все время мучит другой страх – что мы что-то упустили, что-то важное. Неужели Одри права?
- Одри абсолютно бессердечна, - резко бросил проводник .
- Как и ты, - оказалось, Береника улыбается. - Всю жизнь ты жил только для себя, и был только собой. Твое сердце – в твоем пути, и значит, ты не можешь его отдать. Сумерки – самое время для сущности.
Джейд опустил голову, потом убрал волосы с лица и встал.
- Поговорим об этом завтра, по дороге. Мне кажется, сейчас говоришь не ты, а Одри, или твоя сестра – просто ты очень захотела быть кем-то из них, потому что ими быть легко, и теперь стараешься приблизиться к этому состоянию, идя по чужим следам. Поговорим лучше завтра.
Береника кивнула. Джейд ушел спать, а она так и сидела, смотрела, как догорает закат, и не могла заставить себя встать.
Утро получилось густым и шумным. Джейд возился с вещами, Береника ходила какая-то потерянная, а Одри делала вид, что старается помочь. Когда все было собрано, Береника почувствовала себя уверенней. В последний момент Одри вернулась в комнату Хозяйки и взяла картину. Она не знала, зачем это нужно, ей бы даже в голову не пришло отдать его брату, но и оставить этот портрет в покинутом доме она не могла. Джейд, окинув все последним взглядом, вскочил на коня. Одри, вздыхая, последовала его примеру. С утра они не разговаривали. Береника задержалась, рассматривая дом. Джейд спешился, подошел к Высокой, и что-то сказал. Она кивнула, и отвернулась. Три всадника помчались к океану.
Когда гоблины вошли в город, он был уже почти пуст. Жители, испуганные слухами о том, что Деларет сожжен, взяли все, что смогли унести, и ушли к морю. Обри был единственным человеком на весь квартал. Большую часть времени он проводил в кабинете, разбирая бумаги, дописывая книгу о геометрии существования, и каждое мгновение ожидая, что дом загорится.
Но ничего не случилось. В один из вечеров в дверь просто постучали. Он открыл, и увидел на пороге седого гоблина.
- Здравствуйте.
Обри вежливо поклонился.
- Вы пришли сжечь мой дом? – спросил он.
- Нет, - спокойно ответил гоблин, ничуть не удивившись. – Мы прочитали вашу книгу про нас, и она нам понравилась. Вы сделали все, что могли. Никто не тронет и не обидит вас. Вы можете жить столько, сколько хотите, и где хотите. Вы ни в чем не будете нуждаться.
- Это все из-за одной книги? – растеряно спросил Обри.
- Нет. Это все из-за того, что эта книга – первая.
- Разве это важно?
- Только первая книга может быть важной. Остальные – лишь тени, хождение по следам – своим и чужим. Это могут быть красивые тени, это могут быть чудесные следы, но все, написанное потом, никогда не сделает того, что делает первая книга. Тот, кто сумел написать вторую книгу – это тот, кто творит мир, и он расплачивается за это тем, что никогда не вернется в реальность, ибо начинает жить в мире мертвых слов. Вы избежали этой ловушки. Теперь вы видите то, что существует. Вы принимаете правильные решения, потому что вам открыт мир, и он реален. И вы можете гордиться – нет ничего труднее, чем написать первую книгу, многие всю жизнь только пишут к ней предисловие, а другие не способны даже к этому. К сожалению, вы не смогли избежать последней ловушки – вы пишете бесконечные послесловия, - и, не дав Обри спросить, гоблин поклонился и ушел.
Обри закрыл дверь, и оперся спиной о косяк. Первая книга о гоблинах. Не о себе, не о Скайлере, о гоблинах. Больше ничего. Неужели я написал не ту книгу? Вечный страх пишущего – что это не та книга, все должно было быть по-другому, но теперь уже ничего не имеет значения. Одри, девочка моя, скажи, что ты это сделаешь, раз не смог я. Услышь мой голос, и сделай это, ты должна понять, когда начнешь, возьмешь перо и посмотришь на стопку бумаги. Ты должна видеть того, кто у тебя получится.
В распахнутое окно ворвался ветер, разбрасывая бумаги. Перестать писать послесловия. Побыть в молчании. Не заслонять себя словами. Написанными словами. Мертвыми словами. Остановится, и увидеть мир. Обри сидел в кресле и смотрел, как заходит солнце. Стало холодно. Накинув плащ, он вышел из дома. На скамейке у фонтана сидели гоблины.
- Замерзли? - спросил Обри.
Самый старший из них кивнул.
- Пойдем.
Они, не спрашивая, встали, и последовали за Обри. Он вошел в дом, сгреб бумаги в кучу, и бросил спичку. Вышел, и кивнул на дом.
- Смотрите.
Через несколько минут в окнах стало видно пламя. Гоблины молчали. Обри протянул руки к огню.
- Хотите, я расскажу вам сказку?
Они вдруг заговорили, все одновременно, протянули волосатые когтистые лапы к огню, и Обри почувствовал, что он - дома. Здесь не было тех, кого он любил, но были те, кто будет слушать о тех, кого он любил. Поплотнее запахнув плащ, Обри начал рассказывать.
Вцепившись в поводья, и краем глаза наблюдая, как проносятся деревья, Одри остро жалела, что связалась со всем этим. Ясное осознание бессмысленности происходящего не столько расстроило ее, сколько утомило. Джейд тоже чувствовал какую-то неуютность, и все время косился на высокую, словно надеясь найти опору в ее изможденном лице .
Больше всего Одри восхищалась, как Джейд находит дорогу. Это было нечто прекрасное и странное, определенно, именно то, что делало его проводником. Он выбирал тропы ни секунду не колеблясь, с отсутствующим выражением лица, сворачивал, будто нет никаких поворотов, и он все время движется по прямой. Одри бы обязательно сказала, как она восхищена, но, кажется, ему было все равно. Для Джейда это было слишком естественным состоянием, чтобы принимать похвалы.
По берегу ехать было трудно. Кони перешли на легкую рысь, и Одри, наконец-то, сравнялась с Береникой.
- Ты знаешь эти места?
Она кивнула.
- Джейд и сам все делает правильно. Ему не нужен знающий.
- Ты жила с ним? - перебила ее Одри. Она совершенно не интересовалась Джейдом.
Береника сразу поняла, о ком вопрос.
- Нет.
- Почему?
- Он не может жить. И даже теперь он не дает существовать, заставляя все и вся уступать место свой сущности.
- Это неправда, - вдруг громко сказала Одри, и прислушивающийся Джейд вздрогнул. – Существование – осталось. Гоблины – остались. Его дом – остался. Все осталось, никуда ничего не исчезло. От этого не стоило бегать. Вы как существовали, так и существуете. А сущности – нет.
- Одри! – Джейд обернулся лезвием.
- Что? – возмутилась она. – Ты же не Скайлер, как ни старайся. И ты – существуешь. Почему вам так нравятся эти бытийные игрушки? Вы постоянно находитесь в какой-то печали, но не потому, что остались один на один с миром, а потому что вы остались в своем собственном маленьком болоте. Не надо искать спасение там, где его нет!
- А ты не увидишь его даже там, где оно есть!
Одри хотела ответить, но уловила, как изменилось лицо Береники, увидевшей крышу вдалеке. Джейд пришпорил коня. Одри рассматривала дом, и удивлялась, как ей здесь нравится. Очень нравится. Она точно хотела бы жить в таком доме. Береника спешилась, и медленно, первая, вошла.
Одри, прикрыв за собой дверь, опустилась в большое кресло, и уже из этого, расслабленного положения начала рассматривать комнату. Береника и Джейд переглянулись, но никто не захотел говорить первым. Одри, просто из упрямства, тоже бы промолчала, но ее внимание привлекли две картины: портрет черноволосой девочки с зелеными глазами и пейзаж с башней. Скорее даже не башня, а маленькая крепость с четырьмя угловыми фигурными башенками и узкими бойницами, из потемневшего от дождей и времени камня, поросшего серым мхом. Везде это гоблинское место! Одри с раздражением перевела взгляд на портрет. На нем была изображена девушка, почти девочка. Губы у нее были тонкими, и, казалось, дрожащими, глаза широко открыты, а в темных вьющихся волосах сиял серебряный обруч.
Одри смотрела, потом встала, подошла ближе, потом совсем близко, отступила на один шаг, прищурилась, и выдохнула. Сквозь черты, сплетенные из тонких мазков, проступало совсем другое лицо, лицо, которое она хорошо знала, и оно было словно отражением в стекле – бледным, но живым. Береника проследила взгляд, вцепилась в образ, и замерла, раздавленная и опустошенная. Она увидела то, чего не заметила Одри – подпись в правом нижнем углу.
- Кто она? - наконец спросила Одри.
- Королева гоблинов, - тихо ответила Береника.
Одри хотела задать вопрос, и вдруг поняла, сложила из обломков и обмолвок историю, и спросила ее начало, потому что догадывалась, как все кончилось.
- А он любил ее?
Береника, так же не отрывавшая взгляда от портрета, не ответила. Джейд, словно повинуясь неслышному приказу, подошел к портрету и резким движением снял, почти сдернул со стены, и услышал серебристый звук падения. Одри подняла откатившийся к ее ногам венец, и, небрежно бросив на стол, снова опустилась в кресло. Джейд, поколебавшись, поставил картину на каменную полку, присел у камина и начал разжигать огонь. Только Береника осталась неподвижной, она лишь повернула голову, чтобы лучше видеть портрет.
Когда пламя вспыхнуло, Джейд сел лицом к огню, и, не поворачиваясь, спросил у Береники:
- Что мне делать?
Она, не шевелясь, продолжала смотреть на портрет.
- Сделай что-нибудь полезное, - подала голос Одри, расшнуровывая сапожки, - приготовь кофе, вытри пыль, разбери вещи. Очень много всего нужно сделать.
- Одри, пожалуйста, не сходи с ума, - голос его звучал мягко и устало. – То, что происходит – важно. Мы решаем судьбу мира. Ты до такой степени выпадаешь из происходящего, что я даже сердиться на тебя не могу. Мне нужно очень много сил, чтобы принять решение, и я вообще не уверен, возможно ли принять правильное решение.
- Если невозможно – не принимай. Чего ты волнуешься?
Береника вздрогнула, и отвела взгляд от картины. Некоторое время Джейд молча смотрел на Одри.
- Выйди, пожалуйста, - очень тихо и напряженно сказал он. – Поднимись наверх, посмотри, что там. Я не могу выносить тебя здесь. Ты что-то ломаешь.
Одри встала, и вышла за дверь. Прикрыв дверь, она села на порог, и прислушалась. Джейд говорил быстро и сбивчиво.
- Береника, послушай, я не могу принять решение в одиночку. Я доверяю тебе, я знаю тебя, я хочу, чтобы ты разделила эту ношу со мной.
- Мне все равно, – последовал тихий ответ, - это все не имеет значения, никакого. Я не хочу касаться этого. Я не хочу иметь никакого отношения к существованию.
Молчание.
- Не надо заставлять чувствовать меня виноватой за то, что мне безразлично.
В ее голосе было столько страдания, что Одри стало смешно. Девушка села поудобней, оперлась спиной о перила, и посмотрела на океан. Волны неторопливо накатывались на берег, и Одри подумала, как хорошо засыпать в этом доме под звук волн. Наверху, в спальне, наверняка громадная мягкая кровать. И еще, нужно обязательно заглянуть в подвал – умный добрый Скайлер должен был оставить какие-то припасы.
Одри вдыхала всей грудью прохладный соленый воздух, и это было поразительно приятное ощущение. И такое же приятное знание, что она никуда отсюда не уйдет – не потому, что идти некуда, а потому, что это лучшее место в мире. Сидеть становилось холодно. Эта бесконечная история должна быть закончена – она отнимает непозволительно много сил. Сейчас она войдет, и убьет обоих. Девушка нехотя поднялась, и с грохотом захлопнула за собой дверь.
Джейд вздрогнул, Береника даже не шелохнулась.
- Знаете, - сказала Одри, усаживаясь в то же кресло, - вы оба ненормальные. Береника, я тебя люблю, но твои навязчивые идеи отравляют мне жизнь, и если ты до такой степени не можешь без него, то иди за ним, где бы он ни был. Делай что-нибудь, потому что твое медленное умирание в сочетании с жалостью к себе, просто невыносимо, - она говорила так решительно, что Джейд не успевал перебить ее. - Я понимаю, что сумерки мира, но вы уж решите, или умирать, или жить. Будьте, по крайней мере, последовательны. Береника, сходи к лекарю, он пустит тебе кровь. Что же касается тебя, - она повернулась к Джейду, - у тебя просто мания величия. Где, с чего ты взял, кто тебе сказал, что от тебя зависит судьба мира? Почему ты так решил? На каком основании? Из-за этой игрушки? Ты – дурак, Джейд. Еще больший, чем она, - Одри кивнула на замершую Высокую.
- Одри! – его ноздри раздувались от бешенства.
- Не перебивай ее, - властно проговорила Высокая.
Одри поблагодарила ее кивком.
- Вы не понимаете в своем ослеплении-просветлении, что несуществование невозможно. Вы такие умные, и не знает такой простой вещи. Сущность – это возможность, побочный эффект. Это нечто редкое, уникальное, и совершенно бесполезное. Она вас не накормит, и не обогреет зимой. Она может быть лишь приятным дополнением. Никто не властен ни над каким существованием, кроме своего. Что изменится от того, что вы прогоните гоблинов? Ничего. Те же люди, на тех же территориях, с теми же правилами. Что изменится от победы гоблинов? Это просто будет другая игра, в которую нас не возьмут, потому что мы не сможем понять правил. Они будут существовать, все существует. Я не понимаю, о чем вы спорите и думаете. Вы сами не понимаете происходящего, потому что вы давно не здесь. Если вам нравится думать, что это и есть проявление вашей драгоценной сущности – пусть будет, только не вмешивайте мир в ваши идеи и самолюбование!
Джейд сглотнул, и конвульсивно сжал пальцами свое горло, словно пытаясь задавить, одновременно придерживая голову. Очень долго висело молчание, а потом Береника отняла руки от лица.
- Ты думаешь, мне поможет пускание крови? – тихо проговорила Высокая, и подошла к портрету. Очень осторожно она вынула картину из рамы. – Ну что же, возможно ты права. Я возьму это, и мне пора.
- Куда? – голос Джейда стал хриплым.
Береника прижимала двумя руками портрет к груди.
- В эту раму как раз поместится мой портрет, он у Одри в сумке, - тем же тоном продолжала она.
- Береника! – Джейд встал.
Береника кивнула и вышла. Джейд кинулся за ней. Одри, вздрогнув от звука захлопнувшейся двери, кончиками пальцев быстро стерла слезы, подошла к своему рюкзачку, и вынула оттуда портрет Высокой. Действительно, он как раз помещался в раму.
Прошло очень много времени, прежде чем появился Джейд. Он почти ворвался, очень громко хлопнув дверью. Одри уже взяла себя в руки, и была спокойна, а на стене, рядом с Башней Гоблинов, висел портрет Береники, Высокой Хозяйки.
- Какая же ты дрянь! – заорал он, подбежал, вытащил ее из кресла, и затряс, как котенка.
- Отпусти меня, мне больно, - прошипела Одри.
Он разжал руки, она не удержалась, и упала в кресло.
- Ты знаешь, что ты натворила, ты представляешь, что с ней будет?
- Да, - хмуро ответила Одри, поправляя капюшон платья.
На мгновение Джейда захлестнула волна ярости.
- Ах, представляешь. И что же?
Одри глубоко вздохнула.
- Она будет со Скайлером.
- Одри, ты же совсем сошла с ума, Скайлера давно уже нет, и ты сама, своими руками, уничтожила Беренику.
В первый раз, за все долгое время, сколько они знакомы, ссорились и мирились, любили и ненавидели, спорили и искали выход, впервые за бесконечную линию лет, Одри смотрела и не видела, Одри видела что-то, что за реальностью, вне цепи времени, что иногда остается на мертвых страницах нечитанных книг.
- Я не знаю, - тихо ответила она. - Но я точно знаю, что ей больше не будет больно. Когда больно – это неправильно. Она нашла силы переступить через себя, а тот, кто это делает, переступает через все то, что его окружает.
- Одри, одумайся, ее уход - это ее конец.
- Это не ее конец. Это уход ее мира. И нашего. Ничего не осталось. Найди мужество это признать. Это трусость – видеть, что что-то есть, когда ничего нет. У нее хватило мужества. У тебя – нет. Ты, спасаясь, придумываешь себе легенды о существовании, а я... – она глубоко выдохнула, - занимаюсь своим «Я». Наверное, у меня тоже пока не хватает мужества. Или, просто, я уже нашла свою дорогу. И точно знаю, что нужно делать. А еще я жестока и бессердечна, и ты больше никогда не будешь любить меня. Мне нужно обо всем подумать, очень хорошо подумать в тишине, потому что, если я понимаю и знаю правильно, то… - она почти захлебнулась изумлением от своих слов.
Он стоял перед ней, сжимая и разжимая кулаки.
- Ты просто решила избавиться от соперницы, и придумываешь красивые философские оправдания той мерзости, которую сделала.
- Что? – она была настолько ошеломлена этими словами, что замерла с поднятой рукой. – Ты действительно так считаешь?
Он осекся.
- Да, - неуверенно проговорил Джейд.
Несколько минут Одри сидела в глубочайшей задумчивости. Потом встала.
- Значит, ты думаешь, я на это способна? И ты считаешь себя таким ценным приобретением, ради которого можно сделать все, что угодно? Далеко же тебя завело самолюбие!
- Я очень боюсь за нее, - виновато проговорил он.
- А ты не бойся, - холодно ответила Одри, и вышла из комнаты.
Некоторое время Джейд просто стоял посреди комнаты, и смотрел на венец. Потом он подумал о лошадях, и заставил себя выйти. В конюшне ему понравилось даже больше, чем в доме. Для третьей лошади места не было. Мысль о Беренике оказалась такой резкой, что он почти согнулся, и, стараясь унять боль, пошел по берегу, слушая море.
Он смотрел на лес, темневший вдалеке, и подумал, что нужно строить лодку. Сколько бы не оставил Скайлер в доме, запасы не вечны. Возможно, он сумеет сплести сеть. А еще – птицы, их яйца, раковины. Неужели море не прокормит двух человек? Он проговорил эту мысль, и замер, потрясенный и ошеломленный. Получалось, что решение уже принято. Он рассуждал так, словно венца больше нет. Джейд присел на камень.
Не в венце дело. Одри опять права: дело – в смысле. Решение было принято, как только уехала Береника, потому что мир спасается не ради человечества. Береника, свет мой, уехав, ты решила помочь мне, снять с меня эту боль? Мир спасается ради того, что любишь – а он любит вот это море, эту землю, это небо, а вовсе не торговцев, правителей и охотников. Мир можно спасти ради кого-то – пусть одного единственного человека – но он должен очень нуждаться в этом, и этот человек должен быть реален. И где он, этот живой человек, который будет строить дом, садить деревья и растить детей? И чем этот реальный человек хуже или лучше гоблина? И, какая разница, здесь все равно нет ни человека, ни гоблина. Ни Беренике, ни Одри все это не нужно. И проводник Джейд не нуждается в спасении мира людей. Вот он, крайний случай последовательности – им всем всегда было нужно мало, очень мало, так что же удивительного в том, что они не хотят спасать мир? Никто не хочет брать на себя ответственность за спасение мира, тем более, что с миром-то - все в порядке. А люди? Он сам очень давно не встречал людей. Да и вообще - быть героем – это слишком человеческое.
Джейд вернулся в дом, взял венец, поднялся на скалу, и размахнулся. Серебряная звездочка, коснувшись воды, вспыхнула зелеными искрами. Завтра он разберется с запасами, возможно, начнет делать лодку, искупается в море, будет гулять по берегу вместе с Одри, и спать с ней в большой теплой постели. Когда ему нечего будет делать, он сядет на порог, смотреть, как садится солнце.
Быстрыми легкими шагами Джейд вошел в дом, и поднялся на второй этаж, где в одной из комнат заперлась Одри.
- Я выкинул венец.
- Хорошо, - раздался спокойный голос.
- Одри, я прошу прощения. Выходи.
- Нет, - такой же спокойный голос.
- Почему?
Тихий смех.
Перед Одри лежит пачка бумаги – наполовину исписанная и почерканная. С севера приходят туманы, и часто идет серый дождь. Одри пишет слова. Каждый день Джейд гуляет по берегу моря, ловит рыбу, собирает устриц и строит лодку. Одри сплетает строчки, и выходит только поесть. С Джейдом она не разговаривает. Каждый вечер Джейд садится под двери комнаты Одри и просит прощение. Он извиняется и за сделанное, и за несделанное. Он готов просить прощения за что угодно, потому что смерть – такая мелочь по сравнению с тем, что тебе не с кем говорить. Одри заполняет страницу за страницей. Только однажды она ответила ему. Она сказала, что откроет, когда закончит книгу. Когда она закончит книгу, Скайлер вернется.