охра и чуть-чуть оранжевого



Арсену

Мне захотелось написать этот рассказ после одной прогулки – лучшей прогулки в моей жизни. Мне нужно было что-то утонченное и сложное, чтобы структура и форма этого рассказа заслоняли содержание, а точнее, и были этим содержанием. Во время той прогулки со мной что-то случилось, и я начал воспринимать мир как палитру – только краски – без формы.

Тогда мне и пришло в голову создать историю о реальности, которая диктует восприятия, но сама является лишь бездушным объектом, о субъекте, который воспринимает все это через свой внутренний мир, и о красках, которые, на самом деле, – мост, одухотворение объекта и опредмечивание субъекта.

Для яркости мне не хватало только красок, поэтому я позвонил знакомому художнику, и попросил продиктовать названия красок, как их называют профессионалы. Он презрительно постучал по телефонной трубке пальцем, и сказал, что это невозможно. Во-первых, потому что красок слишком много, во-вторых, потому, что у многих совершенно непроизносимые названия, в-третьих, потому что меня все равно никто, кроме специалистов не поймет, и, в-четвертых, потому что я не художник, и, хотя задумка хорошая, у меня ничего не получится. Восприятие не то. Я сообщил, что мне наплевать. Если я хочу написать этот рассказ, то я напишу его.

Несколько дней я был раздражен до крайности этим профессиональным снобизмом, и жаловался всем друзьям на самовлюбленного дурака с кистями, пока второй знакомый художник почти слово в слово не повторил все сказанное первым, особенно подчеркнув неспособность обывателя (это он про меня) художественно воспринимать.

Я клялся, что в состоянии все сделать сам, но, видимо, дважды повторенное кажется истиной, и я так и не смог сесть работать. День за днем я метался от одной гениальной идее к другой, все совершенствуя и усложняя. Мне захотелось, например, чтобы в первой части было только описание предметов без цвета, тогда во второй части должны быть только краски и ощущения, и рассказ нужно читать наложением одного на другое – но, тогда я никак не мог представить, какой будет третья часть.

Я исписывал горы бумаги, и смертельно надоел друзьям приставаниями и вопросами о том, как будет лучше. Неспособный справиться со своими идеями, я стал забывать не только твое лицо, но и краски, заполняющие реальность за моим окном. Отчаявшись, я стал уходить из дома, и не мог заставить себя встретиться с тобой. Я ходил по золотым аллеям, газонам, усыпанным каштанами и пустому пляжу. Я смотрел на серо-зеленые сосны с застрявшими в иголках светлыми листьями, на красные листья на черном мокром асфальте, и паутинки в ослепительно чистом небе, и на кучи желтых листьев у коричневых от воды стволов. Я никогда так много не гулял, как в те дни – жаль только, что без тебя.

А потом это время кончилось, и на прощанье я успел понять, как смешны мои попытки разбить реальность, сделать из нее структуру, загнав в рассчитанные мною же части. Я не буду обменивать имена на существование. И дело не в том, что я не так воспринимаю краски – я чувствую то, что чувствую, и могу написать о любой из красок, неважно, как их называют. Я знаю, что могу написать их, чтобы ты поняла и услышала меня, как делаю это сейчас. И пишу так, как пытаюсь охватить сам, потому что думаю о тебе двумя цветами – охрой и лазурью.

Осенью ты часто одеваешь зеленый. И когда ты идешь в этом платье – настоящий зеленый, почти сияющий чистотой, цвета звучат, как камерный оркестр, что-то из Моцарта, а твой зеленый – главная тема, оттеняющая желтый. Бывает день, когда у тебя в руках синие цветы и листья клена – и мне хочется кричать, и я удивляюсь, как прохожие не слышат этой симфонии.

Мои ощущения поглощают меня, и я перестаю понимать, какой цвет принадлежит тебе. Когда ты идешь, парк превращается в полотна Мане – пятна тени и цвета, и все меняется. Когда ты идешь ко мне. Я не могу выделить тебя из мира. Когда ты говоришь со мной. Сколько нужно красок, чтобы описать твой голос? Помню, однажды летом ты позвонила, и сказала, что хочешь оранжевый. А я, дурак, спросил: «Что оранжевого?» – и до сих пор не могу себе этого простить.

Я не знаю, какой мелодией описать твое лицо, но вижу его – ты опускаешь глаза, и прикусываешь нижнюю губу с левой стороны - и мне хочется провалиться сквозь этот телефон, очутиться у твоих ног, и вымолить прощение. Прошло столько времени, а я до сих пор не могу понять, что же оранжевого тебе хотелось.

Зимой ты надеваешь светло-коричневые ботинки, белые джинсы и белую меховую курточку с коричневым шарфом в желтую полоску, и, словно золотое сокровище под хрупкой скорлупой, под курткой у тебя желтый свитер, хоть я так никогда и не расстегнул ее. Вечером ты светишься как жемчужина, лежащая в темно-синем бархате, и, остановившись под фонарем, серебрящим твои волосы и снег на еловых ветвях, я чувствую, что пришло Рождество.

Больше всего я люблю тебя весной, когда деревья покрываются светло-зеленым туманом, который через неделю станет листьями, и я спешу пройти с тобой под тонкими веточками вязов – нет у нас омелы, и мы не будем целоваться. Весною ты в бархатных сапожках на шнуровке, серой юбке и восхитительно ярко-синем пиджаке. И охра – все время охра и берлинская лазурь. Твои волосы и глаза.

Я помню, как летом мы сидели на подоконнике. Ты была в медовом сарафане, и небо как серый шелк, а ты куталась в красно-коричневый плед в бордовую клетку. Я не видел ни этого пледа, ни тебя, но чувствовал, как меня греют краски. Ты – это только ты, но когда я вижу тебя, весь мир превращается в балладу Гейне, в картину Ван-Гога, в вальс Чайковского.

Прости, что я пришел к тебе в гости. Мне не нужно было этого делать, но когда я понял, что это не твой дом, было уже поздно. Разве в твоем доме может быть столько цветов сразу – и бледных, невыразительных, и ярких, почти истошных. Они заглушают друг друга, и почти убили тебя. Я пытался тебя найти – но почти ничего не осталось, кроме охры и берлинской лазури. Кто-то скомкал и мелодию, и аромат. Даже если бы я принес тебе оранжевый, ты бы его не узнала. Я заблудился и испугался, твой муж в футболке совершенно без цвета и мелодии недоуменно подал мне куртку, которая даже пахнуть перестала в его руках, быстро попрощался и ушел, так и не увидев тебя. А потом весь день гулял по залитым желтым и черным улицам, стараясь вернуть мелодию.

Когда-то я мог назвать улицы, по которым ты прошла – я узнавал твой аромат. Ты пахла росой, солнцем и ветром. Теперь я хожу по улицам, не надеясь тебя встретить, потому что даже если это случится, я не смогу тебя узнать. Ты все еще ждешь оранжевый? У меня его нет. Но я помню тебя – ни на секунду не изменившуюся. И каждый раз у меня начинают слезиться глаза – ты сияешь как работы Уорхола – пусть чуть поблекшие. Все время удивляюсь, почему на тебя не оборачиваются прохожие – неужели вокруг все так же слепы, как твой муж? Или у всех, кто проходит мимо, уже есть такая сокровищница цвета, и я – нищий по сравнению с ними, раз мне хочется падать на колени, когда я вижу тебя? Охра и берлинская лазурь, и я позволяю себе роскошь иногда забывать твое лицо, чтобы неожиданно вспомнить и пасть ослепленным, когда дождь вокруг тебя меняет цвет. Только он все время оставляет на твоих щеках горько-соленые капли. Откуда я знаю? Потому что когда ты уходишь, этот дождь то же самое делает со мной.

Иногда я представляю, что знаю все твои цвета, но, стоит осени стать зимой, а весне – летом, ты одеваешь темно-красный костюм, или светлую дубленку, или клетчатый сарафан – и я снова не успеваю за красками – ты превращаешься в картины Матисса – где цвет побеждает форму.

Когда я увидел тебя в последний раз, ты была голубым периодом Пикассо, и я снова вспомнил, что у тебя есть аромат. Теперь это были закат, яблочный сок и сосны весной, и, впервые, мне показалось, что ты – это, наконец, ты, а не то бесконечное, что я переживаю, когда вижу тебя. Что мне больше не о чем писать, потому что вот ты, рядом, и все – вокруг тебя, и больше не нужно ломать голову, что оставлять на листе, что – вымарывать, как заглушающие подробности. Мне больше не нужно писать о тебе, и бог с ним, с оранжевым.

Ты открыла дверь, и я сразу понял, что эта квартира – твоя. Охра, темно-коричневый, светлый синий, немного лимонного, лазурь. Я видел прихожую, был в кухне и в комнате – там всюду ты. Только вторая комната оказалась пуста – ни охры, ни берлинской лазури, даже свинцовых белил – пустая закрытая комната. И вдруг, на секунду, мне показалось, что ты стала как эта комната. Я ничего не спросил, но ты ответила, что она ждет хозяина, который принесет немного цвета. Я не сказал, а сейчас безумно жалею об этом. Нельзя же писать тебя до бесконечности, вспоминая каждую нашу прогулку, и считать дни, лежащие пропастью между нами. Я должен закончить этот рассказ, чтобы начать новый – совсем другой. Посмотри, еще две строчки. Сейчас, когда за окном падает дождь, и я еще помню, как ты его любишь, у меня есть только один способ загладить свою вину – принести тебе немного оранжевого.

18.08.2001


Комментарии

Dblmok 17 февраля 2007г.
Sehr gut.

читатель 24 сентября 2008г.
"+"

не художник 7 апреля 2010г.
а Вы не пытались зайти в художественный магазин и просто переписать названия красок с тюбиков?

автор 11 августа 2010г.
2нехудожник

я могу.
но зачем?
все и так совершенно прозрачно


Имя
Комментарий

© Инна Хмель